В тайге рассказ: Глоток жизни. Рассказ об удивительном опыте путешествий по зимней Амурской тайге с местными охотниками-промысловикам

Содержание

Рассказ. Первая встреча с тайгой

Нет ничего более ценного,

чем вечно живые родители

в памяти своих детей.

Памяти моего отца посвящаю

Проснулся в 6 утра. За окном хоть глаз коли. Вставать на работу еще рано. Слышно, как дворники убирают снег при тусклом свете уличных фонарей. Смотришь в эту темноту и непроизвольно вспоминаешь какой-то эпизод из своей жизни. Это подобно зажженной лампочке: раз — и вспомнил. От этих воспоминаний, как правило, на душе становится тепло и уютно. События, которые произошли когда-то, ты не просто прожил, а прожил эмоционально, прочувствовал каждой клеточкой своего тела, и поэтому разум прорисовывает их намного ярче и более детально. Вот именно такие воспоминания и накрыли меня в это утро.

… Я — ученик 9 класса, мне 15 лет. На дворе — начало октября. Однажды отец предложил мне поехать с ним в тайгу за брусникой дня на три-четыре. До сих пор я ни разу не был в тайге так, чтобы палатка, костер, ночевки, дальняя дорога на машине. Мне этого сильно хотелось, тем более с отцом. Но так как первая четверть была в самом разгаре, я не столько переживал по поводу пропуска занятий в школе, сколько из-за разговора с мамой: отпустит ли? Мама отпустила.

Вызволили с отцом из «недр» балкона два алюминиевых горбовика советских времен. Один был большой, потускневшего от времени зеленого цвета, другой — поменьше — вообще не крашеный. Внутри каждого лежали совки для сбора ягоды, такие же старые, как и сами горбовики, если не старше, да к тому же самодельные. До этого момента я не знал, как выглядит приспособление для сбора ягоды. В большие рюкзаки сложили теплые вещи. Особенно запомнились ватные штаны песочного цвета: они были сшиты точно так же, как и телогрейка, и в них, казалось, вообще невозможно замерзнуть.

В тайгу должны были поехать с двумя отцовскими друзьями. Одного я помню, как Петровича — и отец, и все вокруг звали его по отчеству, а вот второго не помню вообще — ни имени, ни отчества, только, что он геолог. После поездки в тайгу я продолжал называть его геологом. В воспоминаниях о нашей поездке всегда говорил отцу: «А помнишь, какую поляну геолог нашел?».

Выдвинулись с рассветом на УАЗике Петровича. Дорога показалась мне очень длинной: ехали часов 8–9, а то и больше. Из всего пути мне почему-то более ярко запомнился асфальт, по которому мы ехали, значительно удалившись от города. Конечно, запал в память не сам асфальт, а то, из чего он был сделан. Это была мелкая мраморная крошка белого цвета, такого покрытия я до сего момента не видел. На фоне синего неба и желто-багряной листвы этот асфальт казался особенно красивым и позволял с головой окунуться в мир таинственного путешествия. Еще запомнилась пыль. Она покрывала весь салон УАЗика и его пассажиров. Я даже что-то рисовал пальцем на сиденье! Мужики всю дорогу о чем-то спорили, иногда даже ругались, переходя на повышенные тона и активно жестикулируя.

Когда с трассы свернули на лесную дорогу, УАЗик показался мне машиной для перебора каждой косточки моего тела. Помню, что периодически ударялся головой о металлические перекладины, из которых состоял каркас этой зверь-машины.

Хрустя коробкой передач, заехали вглубь леса. На потерявшей свое очертание дороге все чаще попадался преграждающий путь упавший сухостой. Порой его убирал один Петрович, а когда это были огромные деревья, то из машины выходили все мужики. Из багажника доставали пилу-двуручку и незамысловатыми движениями распиливали сушняк, расчищая дорогу УАЗику, который продолжал свой путь к ягодному царству.

До места добрались затемно. Долго искали пятак, где можно разбить лагерь. Наконец остановились у понравившейся поляны. Она была достаточно просторной и ровной для лагеря. Петрович с геологом сразу принялись заготавливать дрова и разводить костер, а мы с отцом пошли рубить жерди для установки старой брезентовой палатки. Она была одна, и я не понимал, как мы все в ней разместимся…

Когда тайгу поглотила кромешная тьма, я долго наблюдал, как тень от жарких языков пламени прыгала по деревьям, делая это место загадочным и таинственным. Черный бархат неба был усыпан звездами, а лес отдавал влагу и сырость наступившей ночи. Взрослые готовили ужин, рассказывали истории, приключавшиеся с ними в тайге или на рыбалке, и периодически выпивали рюмку за благополучно пройденную дорогу и за то, чтобы вернуться домой с ягодой.

  • Мужики, а где у нас хлеб? — спросил Петрович.
  • Посмотри в палатке с краю, — ответил ему кто-то.

Заглянув в сумку с хлебом, Петрович вопросительно посмотрел на мужиков:

  • А вы что, хлеб по разным пакетам разложили?
  • Да нет, это весь, — последовал ответ.

Петрович кинул пакет на землю и с недоумением уставился на друзей. Сжав кулаки, он, набрав полную грудь воздуха, вдруг яростно заорал:

  • Вы что, мудаки, в тайгу не на один день пошли, а хлеба всего две булки взяли?

Петрович был невысокого роста, и в этот момент при свете костра был похож на зловещего гнома или гоблина.

Все молчали. Выражение лица у каждого было, как у нашкодившего ребенка. Петрович еще долго ругался, читал нотации и тряс кулаками. Сокрушался, обращаясь к геологу:

  • Ну ты-то куда смотрел? Ты-то куда? У тебя такой опыт, ты же геолог!..

Эту фразу он повторял неоднократно, при этом всегда выставляя вперед указательный палец.

Немного успокоившись, он поднял пакет с хлебом и, вытянув перед собой, громко и четко, я бы даже отметил, с выражением, сказал:

  • Вот этот хлеб никто из НАС есть не будет. Если вы так легкомысленно отнеслись к хлебу, а я болван вас не проконтролировал, то обойдемся без него. Этот хлеб пусть едят муравьи.

Во время монолога его брови ходили ходуном, он, не переставая, тряс этим пакетом, а потом резко повернулся и быстрым шагом направился в лес. Вскоре вернулся, но уже без хлеба.

В лагере повисло гробовое молчание. Поужинав, начали готовиться ко сну. Геолог подкинул в огонь дров и расстелил спальник недалеко от костра. Забравшись в него, долго крутился, а потом, подставив руку под голову, молча смотрел, как языки пламени облизывают сухие поленья. Петрович быстро устроился в своем спальнике, повернулся к костру спиной и затих.

Оказалось, палатка была наша с отцом, мы должны были спать в ней вдвоем. Отец велел мне тепло одеться, а сам взял топор, нашел небольшую чурочку и одним махом разрубил ее на две части: «Ну вот, подушки готовы». Я тогда очень удивился: ничего себе подушки!». Накрыв полено какой-то одеждой, я положил «подушку» под голову и попытался устроиться поудобнее.

Палатка стояла недалеко от костра, ее вход смотрел точно на пламя. Я лег на спину и, подобно геологу, долго смотрел на костер, мысленно перебирая все мелочи моего первого дня ягодного путешествия.

Ночь прошла беспокойно: периодически просыпался и прислушивался к звукам задремавшего леса. Очень обрадовался таежному рассвету. С первыми лучами солнца ночные страхи ушли. Выбравшись из палатки, вдохнул полной грудью свежесть осеннего леса. Густой туман тяжелой периной стелился по земле. День обещал быть теплым и солнечным.

Геолог сидел у костра в позе лотоса и отрешенно смотрел на закипевший чайник. Петровича в лагере не было. Вероятно, из-за обиды, по ягоду он ушел один. Отец возвращался из леса, волоча сваленный сухостой. Увидел меня, спросил:

  • Ну что, сынуля, выспался?
  • Да, вроде нормально, — ответил я.
  • Иди, давай, умойся, сейчас позавтракаем — и вперед, по ягоду!

Чем завтракали и что вообще ели за время пребывания в тайге, не помню. В это утро отец мне сказал:

  • Мишуня, ты иди хлеб найди, куда его там Петрович отнес. Мы-то можем и без хлеба, а тебе никак, у тебя растущий организм. Ты в этом не виноват, что взрослые совершили оплошность. Петрович здесь прав…

Я взял нож и пошел искать хлеб. Метрах в десяти от лагеря увидел пакет с хлебом, аккуратно висящий на кусте багульника. Сев на одно колено, на другое положил буханку и отрезал пару кусков. В этот момент было ощущение, что-то ворую…

Позавтракав, я, отец и геолог пошли вглубь леса. На одной из вековых елей, что стояли вдоль дороги, заметил деревянную табличку, где было написано черной краской с подтеками: «Здесь проходит граница Иркутской области и Республики Бурятия». Подумал тогда: «Как интересно, еще ни разу за границей не был».

Геолог шел первым, мы с отцом за ним. Он целенаправленно двигался к определенному дереву, а по достижении его резко свернул налево, в непролазные кусты багульника. Ноги проваливались в мох, ветки цеплялись за одежду, сети паутины вместе с их создателями противно облепляли лицо. Я очень сильно не любил пауков, особенно тех, у которых большие «жопки» с рисунком наподобие креста. Мне казалось, что эти пауки ядовитые, поэтому пытался их сбросить с себя как можно быстрее. Со стороны, думаю, это выглядело очень смешно.

Когда пробирались через поросль кустарника, в голове зудил вопрос: «А где же ягода? Неужели она должна быть среди этих джунглей?».

Вскоре мы оказались на чудесной солнечной полянке, усеянной брусникой. Такого изобилия таежной ягоды мне видеть еще не доводилось. Боялся сделать шаг в сторону, чтобы не раздавить ярко-бордовые гроздья. Перемещаясь с поляны на поляну, мы изрядно наполнили свои горбовики. Сбор ягоды продолжался до полудня, потом решено было вернуться в лагерь на обед. Подходя к стану, увидели Петровича, суетившегося у костра. Обида у Петровича уже прошла, и он с большим интересом расспрашивал мужиков, много ли набрали и в какую сторону ходили, делился своей неудачей, что полдня проходил и ничего не собрал, да еще и мозоль натер. Петрович, продолжая колдовать над обедом, громко бурчал под нос: «Вот дурень старый, поперся невесть куда, приеду без ягоды, жена ж не поймет… вот ты геолог — лесной разбойник, все-то ты знаешь… после обеда с вами пойду».

А я сидел на сваленном могучем кедре и прислушивался к звукам тайги, точнее, к их абсолютному отсутствию. Настолько было тихо и безмолвно, что от этого звенело в ушах. Только изредка слышался хруст сухостоя, от которого я сразу замирал. Страх перехватывал дыхание, заставлял прислушаться: а вдруг медведь?..

Под ногами валялись недоеденные белкой кедровые шишки. Я с радостью выковыривал из них орешки, наслаждаясь их молочным вкусом. После обеда до темноты собирали ягоды…

Как-то ночью нас разбудил топот копыт. Мы с геологом подскочили первыми, потом уже отец и Петрович. На часах было далеко за полночь. Лошади, фыркая и жуя узду, остановились у нашего лагеря. Геолог взял фонарь и пошел посмотреть, что там. Это были два сильно выпивших бурята. Один слез с коня и завел разговор:

  • Добря!
  • Доброй ночи, мужики.
  • Э, слышь че, водка есть у тебя?
  • Могу дать полбутылки, больше нет…
  • Ну так че, давай, а то это, до деревни только к утру доедем.

Геолог подошел к палатке, покопался в вещах, нашел полбутылки водки и отдал незваным гостям.

  • Спасибо. Слышь, если че надо, мы выше стоим, километрах в трех…
  • Хорошо, и вам доброй ночи!

Они повернули коней и скрылись в кромешной тьме.

Все это время я стоял неподалеку и слышал весь разговор. На душе было неприятно и тревожно: «Откуда они взялись в столь поздний час? Зная, что мы здесь стоим, что им еще может понадобиться?». С этими мыслями я долго не мог заснуть, пуще прежнего прислушиваясь к различным шорохам и шуму…

Брусничные дни подходили к концу. Лысеющая тайга укрывала ковром опадающей листвы еще теплую землю, и зябкое дыхание засыпающего леса говорило о скором приближении зимы.

Последняя ночь в тайге была холодной. Недопитый чай в кружках замерз, палатка покрылась инеем. Утром мы с полными горбовиками выехали домой. Трудяга уазик, переваливаясь с одного бока на другой и повизгивая тормозами, вез нас в город.

Впечатления от первого знакомства с тайгой остались яркими и незабываемыми. Спустя много лет они прочно сидят в моей памяти, а любовь к тайге и сибирскому краю растет год от года. Я вновь и вновь выбираюсь из городской суеты в мир зеленого счастья, душевного спокойствия и полного умиротворения…

  • Свой сезон открывает туристский народ.
  • Мы не мыслим себя без тайги, без костра.
  • Мы уют променяли на сотни дорог.
  • Не грусти. Как обычно. До встречи. Пора…

(Автор не известен)

Рассказы | Журнальный мир

Лешачиха

 

В школе её с первого класса звали Гориллой. Невысокая с кривыми ногами и обезьяньей походкой, с длинными руками, она бросалась в глаза среди своих сверстников. К тому же чем старше она становилась, тем всё сильнее покрывалась волосами. У неё никогда не было подруг, а мальчишки попросту издевались над ней, пока она не стала давать им отпор. После этого с ней никто старался не связываться и подшучивали издали. Держалась она всегда в стороне, чувствуя к себе неприязнь окружающих. Недоверие испытывала она ко всем, но ненависти не было. Она с детства принимала свои физические недостатки как какое-то наказание, посланное на неё. Тем более, что мать, бывая пьяной, плакала над ней:

– За что тебя Бог обидел, за что наказал? Что я такого сделала не так в своей жизни.

Отца у Гориллы не было. По здравому рассуждению он, конечно, должен был быть, но о нём никогда мать не упоминала, да, наверное, она и сама не помнила, с кем пьяной сотворила дочь. Работала она в котельной и, подвыпив, шутила, что орангутангов там не было. Горилла училась средне, но окончив школу, поступила в лесотехническую академию. Председатель приёмной комиссии, увидев её, чуть не поперхнулся, но быстро нашёлся, сказав:

– Лешачихи нам в лес нужны.

Так впервые было названо новое имя Гориллы. После, когда она уже работала лесником, любой, впервые её увидевший, человек про себя её так и называл.

По окончании академии, в лесничестве ей дали самый дальний участок, который все избегали. Во-первых, добраться туда можно было только на вертолёте – верхом на лошади по тайге добираться целую неделю не всякий захочет. Во-вторых, участок прилегал к территории староверов, а те чужаков не жаловали, особенно охотников и рыбаков. А каждый лесник – это в первую очередь охотник.

Лешачиху устраивала её новая должность и жизнь. Староверы, увидев её впервые, говорили между собой:

– Ишь, как её Бог-то отметил, неча нам, людям, обижать её.

И относились к ней доброжелательно, не трогали её капканы и ловушки и даже давали советы, где и как лучше промышлять.

Лешачиха стала жить почти безвыездно в тайге. Два-три раза в год за ней прилетал вертолёт, она сдавала отчёты в лесничество, пушнину заготовителям, получала жалованье, закупала необходимые в тайге товары и провиант, и её снова забрасывали в тайгу. Жизнь в тайге сделала из неё настоящую таёжницу. Она ещё больше окрепла физически, стала бесстрашной и с крепкими нервами. Не однажды ей пришлось в одиночку схватываться с медведями, и только собаки помогали ей избежать верной смерти. Ей нравилась тайга. Она полюбила её, не замечала гнуса и других неудобств. Тайгой человек или принимается, или изгоняется. Лешачиху тайга приняла сразу. В тайге всё живёт, подчиняясь единому разуму. Звери, птицы понимают друг друга, помогают избавиться от чужака. О нём расскажут птицы, белки, а уж о самом страшном враге тайги – пожаре, она предупредит всех взволнованным биополем, и всё живое кинется в спасительную сторону. Лешачиха принимала сразу такой сигнал и сообщала по рации пожарным МЧС. Уже несколько очагов были ликвидированы с её помощью.

Подружилась Лешачиха и с обитателями тайги. У неё в домике жили белки, бурундуки, вокруг всегда было много птиц. Приходила лосиха, которую Лешачиха освободила из-под упавшего дерева. Она нежно слизывала у неё с ладони соль своим шершавым языком, касаясь рук мягкими огромными губами. Собаки не трогали всех многочисленных друзей Лешачихи, и только отгоняли одного её врага, медведицу, которую она назвала Курвой.

 

Курва

 

Это была хитрая, коварная и наглая зверюга. Медведицы живут в тайге в основном на участках самца. Только самые сильные имеют свою территорию, которую отстаивают даже от самцов. Медведи – самцы терпят на своём участке свою самку с детёнышами. В урожайный год осенью, бывает, они мирно пасутся на ягодниках, запасая жир на зиму, и даже иногда залегают в одну берлогу. Медведь отмечает границы своего участка и выгоняет, забредшего к нему чужака. Чужих самок он может даже убить, но свою терпит, правда, та старается не попадаться ему на пути, если тот не в духе. Курва жила на участке самца.

При первом же обходе Лешачиха познакомилась с ним. Рамзес, собака Лешачихи, бежавший впереди, вдруг остановился и стал тревожно обнюхивать большую пихту у комля.

На дереве, на высоте двух метров, была отметина, содранная лапой медведя кора. Глубокие порезы когтями заплыли свежей пихтовой смолой. К стволу прилипли кусочки грубой буроватой шерсти. Рамзес взлаял злым голосом, шерсть на его загривке встала дыбом, и он кинулся в сторону от тропки. Лешачиха, взяв наизготовку карабин, пошла за ним. Пройдя метров сто, она увидела среди кустов голубики большого медведя и лающего на него Рамзеса. Медведь, не обращая внимания на собаку, уставился маленькими глазками на Лешачиху.

– Я не убийца, – мысленно произнесла та. – Я тоже живу здесь и хочу мира. Я не помешаю тебе, а ты мне, в тайге места хватит всем. Нам нечего делить.

Медведь, как бы прислушивался к её словам, наклонив огромную лохматую голову, а потом повернулся и медленно побрёл в гору. Собака, не переставая лаять, смотрела на хозяйку, ожидая от неё приказа.

– Пойдём, Рамзес, он нас не трогает, а мы его.

Собака нехотя двинулась за ней. А потом к избушке Лешачихи пришла Курва. Она подкралась, когда Рамзеса не было рядом, и долго наблюдала с пригорка за Лешачихой. Медведица сразу учуяла, что это самка, и в её зверином сознании пробудилась ревность. Она не понимала, почему её самец не изгнал чужую самку со своего участка. К тому же запах говорил Курве, что чужая самка не имеет детёнышей и хочет самца.

Прибежавший Рамзес спугнул медведицу, и та ушла. Но с того времени она часто следила за Лешачихой, а однажды, когда той не было дома, сорвала дверь и разворотила стену избушки. Разбросала продукты, разорвала мешки, перемешав их содержимое с землёй. Вернувшаяся Лешачиха, увидев погром, озлилась на Курву и погрозилась пристрелить её. Всё лето ей пришлось заниматься ремонтом и строительством. Она срубила себе баньку в ручье, прирубила к домику кладовку и сделала прочный лабаз. Теперь она обезопасила себя от подобных погромов.

А разозлённая Курва подралась с чужим самцом и до самой зимы зализывала, залечивала раны. Но уже весной она пришла к домику Лешачихи, чтобы проверить, там ли соперница. Но её встретил Рамзес и ещё две молодых собаки. Они посадили медведицу на землю и не давали ей сосредоточиться, носясь вокруг, а та только огрызалась, махая бесполезно лапами. Лешачиха стояла с карабином и смотрела ей прямо в глаза. Ярость и ненависть излучали они. И тогда женщина поняла, что медведица её попросту ревнует. Впервые Лешачиха испытала чувство женского превосходства над соперницей.

– Хоть эта меня приревновала, – с горечью подумала она. Наверное, по этой причине и отпустила Курву живой. И та, посрамлённая, кинулась бежать в тайгу, где её дожидались двое медвежат. Больше к избушке медведица не приходила.

 

Матрёна

 

Раза два пришлось Лешачихе бывать в деревне староверов. После погрома, что нанесла ей Курва, она ходила к ним купить продукты, староверы посочувствовали ей и продали куль муки и другие нужные товары. Они же дали вьючную лошадь и отправили с ней возчиком свою женщину. Ту звали Матрёна, она была одних лет с Лешачихой и уже имела четверых детей. Выглядела она крепкой, ладной женщиной с добрыми и ясными глазами. Очень любознательная, она расспрашивала Лешачиху о жизни «мира»:

– А неужто сейчас девки голые по улицам шастают и живут со всеми мужиками?

– Не совсем так, но похоже – отвечала Лешачиха.

– Господи, грех-то какой, антихрист, знать ,управляет имя.

– Да и не только женщинами, мужской род стал ещё отвратительнее женского. Иной раз веришь, что сохранят себя только такие, как вы, живущие в природе.

– У нас тоже многое меняется. Надысь приезжали из Канады русские старой веры. Так они к «миру» всё сильнее прибиваются. Вот и хотели перенять у нас крепость веры.

Уехала Матрёна, а жизнь у Лешачихи текла по уже пробитому руслу.

Незнакомому с таёжной жизнью человеку думается, что жизнь в тайге сплошное созерцание и сплошные приключения. Но это обыденный труд. Лето и осень – подготовка к длительной и суровой зиме. Заготовка дров, мяса, рыбы, ягод и прочего, необходимого для выживания, отнимает много времени и сил.

За работой Лешачиха не заметила, как пролетели лето и осень. Уже ярые заморозки по утрам схватывали ледком лужи и твёрдой коркой облетевшие, мокрые, побуревшие листья.

Попискивающие бурундуки спрятались в свои зимние норы, приготовились ко сну медведи, накопившие под мохнатой шкурой большой слой жира, они ждали только большого снегопада, который спрячет их следы до берлоги.

Вся тайга замерла в ожидании этого снегопада.

Матрёна жила с мужем, как живут почти все женщины в старообрядческих семьях, полностью доверяя и подчиняясь ему как главе семьи. Муж у неё был спокойный, немножко с ленцой, рослый и красивый мужчина. Большая рыжеватая борода, безмятежные сонные глаза, крепкие и ласковые руки. Матрёна любила его и даже не задумывалась, как это можно сравнивать своего мужа с другими мужчинами. Он для неё был всё: муж, подруга, родители, она не представляла себе жизни без него.

В последнее время она по-женски почувствовала в нём что-то пугающее её, чужое для них обоих. Однажды она увидела, как муж, оглядываясь и сторожась, прокрался в баню, стоявшую у самого леса, а через какое-то время из леса туда прошмыгнула женская фигура. Ещё ничего не понимающая Матрёна пошла к бане и заглянула в оконце. Её муж и вдова Анисья бесстыдно совокуплялись. Волна брезгливости, стыда, горечи обдала её и, оттолкнув от оконца, понесла домой.

Дома машинально Матрёна собрала небольшой узелок и ничего, и никого не замечая, бросилась в тайгу. Обида и какая-то тоска душили её, давили камнем грудь, сжимали сердце и застревали где-то в горле. Она бежала, не понимая, куда и зачем, её гнал испуг, испуг за мужа, который совершил грех, к которому она причисляла и себя как его жену.

– Он согрешил с другой женщиной, потому что я чего-то недодала ему, мы теперь оба будем в ответе перед Господом, – думала она.

Матрёна упала на бурые листья и, раскидывая их руками, разрыдалась. Она чувствовала себя обманутой в самом главном, её вера, в мужа и Бога, который дал ей его, пошатнулась.

Приближался вечер, небо затягивалось чёрными снеговыми тучами, Матрёна огляделась, припоминая места, где она находится. Вспомнила, что здесь она проезжала с пришлой женщиной-лесником и что до её избушки часа полтора ходьбы. Она решила дойти до Лешачихи и остановиться пока у неё.

В деревне староверов переполох, почти все ищут в тайге Матрёну, но выпавший снег скрыл все следы.

Несколько дней люди прочёсывали окрестности, стреляли, кричали, но бесполезно. Муж Матрёны сходил к кордону лесника, встретил на полпути Лешачиху и спросил о жене. Но та, помня наказ Матрёны, сказала, что не видела её. Все в деревне решили, что Матрёну задрал медведь, такие случаи бывали, и поиски прекратили.

Сама Матрёна слегла, видимо, сказалось нервное потрясение и холод. Лешачиха ухаживала за больной терпеливо и со знанием дела, и вскоре та стала поправляться.

А зима вступала в свои права. Снегу всё прибавлялось и прибавлялось, а потом ударили первые морозы. Они прижали рыхлый снег и переодели всех зверей в новые шубки. Лиса, щеголяя в новом наряде, неслась по снегу за белым кидающимся из стороны в сторону, зайцем. Белки сменили рыжие шубки на голубые. Красавцы соболя в новых выходных нарядах вышли на охоту. А на охоту за зверьками, за их шубками, вышли охотники-люди. Лешачиха тоже охотилась на соболя. Собаки неслись по свежему следу, загоняли соболя или белку на дерево, и ей оставалось только метким выстрелом сбить их с ветки.

Весь день в ходьбе по снегу, а вечером в избушке надо было ободрать зверьков и выставить их шкурки на просушку. Почти выздоровевшая Матрёна помогала ей. Охотничий сезон на пушного зверя с собаками недолог, уже в ноябре собаки тонули в снегу, а переходной соболь откочевал дальше. К этому времени охотница выходила раз или два в неделю на обход капканов. Стало больше свободного времени, и женщины проводили его в разговорах. Матрёна задавала много вопросов, и Лешачиха терпеливо ей объясняла всё, что знала сама.

За эти долгие зимние вечера женщины очень сдружились. Матрёну в Лешачихе восхищал ум, её обширные познания. Сама она была, как ребёнок, у которого мозг заполнен информацией недостаточно, и поэтому она его жадно заполняла. Лешачиха впервые встретила человека, который не презирал её за уродство, а считал равной себе и даже выше по интеллекту. Благодарность и признательность к Матрёне рождали в ней новые чувства. Впервые она обрела подругу, сестру, мать.

Женщины встречали Новый год. Для Матрёны это был новый праздник. Староверы Новый год не празднуют, считая это бесовским занятием. Она с любопытством смотрела, как Лешачиха украшает ёлку игрушками. Впервые у них разговор зашёл о Боге. Лешачиха, как многие современные люди, верила в Бога по-своему. Для неё это был некий космический Разум, управляющий миром.

– Бог – это Природа, – говорила она Матрёне, – люди, живущие в Природе – живут в Боге, потому то они чище тех, кто живёт вне её».

– Нет, наши старики учат, что природу, землю, людей создал Бог, и всё вокруг – творение Божье.

Они не спорили, просто каждая осталась при своём мнении, которое не навязывалось другой.

Лешачиха всё больше и больше привязывалась к Матрёне. Она чувствовала себя перед ней подростком. В Матрёне была женская мудрость, сохранившаяся с давнейших времён. Эта мудрость стояла выше всех знаний Лешачихи.

Лешачиха любила слушать, как она тихо поёт то ли старинные песни, то ли молитвы. Держа её руку в своей руке, прижавшись щекой к её плечу, она испытывала нежность и благодарность к человеку, понявшему её.

Приближалась весна, день прибывал, и тайга начала просыпаться. Пригревавшее днём солнце притаивало снег, а утром он становился настом, по которому забегали самцы в поисках самок. Красивый огненно рыжий лисовин крутился около пенька, на котором пробегавшая лиса оставила отметину. Он с жадностью втягивал носом её запах. На сосне, по раскидистой ветке, прыгали два самца белки, воинственно задрав пушистые хвосты, стараясь привлечь внимание самки. Краснобровый красавец рябчик насвистывал свои любовные песни для незаметной курочки, бегающей по насту.

Матрёна с Лешачихой топили баню.

Натаскали воды, распарили веники, раскалили каменку. Потом в пару хлестали друг друга вениками, весело повизгивая. Лешачиха тёрла спину Матрёне намыленной мочалкой. Она стояла сзади, над согнувшей спину Матрёной, та покачивалась в такт её движениям и своими ягодицами прижималась к лобку Лешачихи. Словно жар полыхнул по всему телу Лешачихи и скопился где-то в низу живота. Она обхватила одной рукой Матрёну под груди, закрыла глаза и закусив губы, вжималась лобком в её мягкий зад, пока не почувствовала какое то облегчение и пустоту внутри себя.

Она поняла, что произошло, это поняла и Матрёна. Она вырвалась из рук Лешачихи и, ополаскивая себя водой, говорила:

– Господи, грех то какой.

Потом, накинув на себя одежду, убежала в дом.

Опустошённая Лешачиха ещё долго сидела в бане, с ожесточением натирая себя мочалкой. Когда она пришла в дом, то увидела, что Матрёна стоит на коленях и молится. А потом был разговор.

– Прости меня, это моя вина, что я ввела тебя в соблазн, – говорила Матрёна,– старики говорят, что самый страшный грех – это ввести в соблазн своего ближнего. После того ему лучше утопиться.

– Не виновата ты ни в чём, это на меня блажь нашла, не вытерпела я….

– Через меня пришло всё, вот и мужу моему грех через меня пришёл, а нераскаянный грех порождает новый.

– И с мужем нет твоей вины, мужики они все кобели.

– Нет, нет моя вина, мой грех, и мне надо вернуться к нему и молить, чтобы он, дети и Бог простили меня.

После той бани что-то разделило подруг. Матрёна стала молчаливой и подолгу молилась, а Лешачиха днями пропадала в тайге.

По первым проталинам Матрёна собралась домой. Она держала Лешачиху за руку и молчала, все слова были давно сказаны. Поцеловались на прощание, и Матрёна ушла.

 

Гришка

 

Гришка был паскудником. В природе это падальщики, живущие за счёт других. Среди людей их становится всё больше, они живучие и приспосабливаются к обстоятельствам мгновенно. Такие люди не пойдут на дуэль за поруганную честь с открытой грудью, но нанесут свой удар в спину. Не зря его иногда называли Шакалом.

Какая у него национальность, он не знал. В нём текла кровь татар, чувашей, русских, украинцев. Одним словом, нация за таких людей не отвечает. Родился он на Урале от татарки, несколько раз был женат, бегал от алиментов по всей Сибири, нигде долго не задерживаясь. Из себя видный мужик: чёрный волос, шалые с томной поволокой глаза, прямой нос и вечно презрительно кривящиеся губы.

С женщинами Гришка умел ладить. Он брал от них всё, что ему было нужно, а когда видел, что они хотят что-то взять взамен от него, то просто исчезал.

– На каждого мужика приходится две бабы, я должен управиться со своими, – говорил он.

Он переезжал с места на место, благо, Сибирь большая.

Кроме женщин у него была ещё одна страсть – охота. Как в охоте на женщин, так и в охоте на зверей, Гришка вёл себя паскудно. Он приходил на чужой участок, бессовестно обворовывал хозяев и исчезал. Так он добрался до мест, где охотились староверы. Здесь-то его и ждало возмездие.

Идя по набитой лосями тропе на солонец, он наткнулся на самострел. Ему повезло. Наверное, это было для него только предупреждение:пуля, пробив мякоть руки у предплечья, не задев кость, чиркнула по груди, разорвав кожу и мышцы. Кое-как перебинтовав себя, Гришка, сверившись с картой, решил идти до кордона лесника, где надеялся отлежаться.

За несколько часов ходьбы он потерял много крови, ослаб, перед глазами мелькали круги, тело налилось тяжестью. Раза два он терял сознание, падал в снег, который своим холодом приводил его в чувство. Только страх за свою жизнь гнал Гришку к спасительному жилью.

Лешачиха, подходя к избушке, интуитивно почувствовала, что там кто-то есть. Потом залаял Рамзес, учуяв запах чужого человека. Открывая дверь, она ожидала увидеть кого-нибудь из староверов, но увидела лежащего на полу незнакомого человека. Поняв, что он без сознания, она перевернула его на спину и осмотрела. Рана была не опасная, но, видимо, незнакомец потерял много крови. Лешачиха раздела его, промыла рану марганцовкой, перебинтовала и уложила в постель. Потом, растопив печь, перестирала всю одежду раненого, повесила её сушиться. Закончив все дела, села около спящего и стала его рассматривать.

Он был чертовски хорош собой. Болезненная гримаса обиженного ребёнка не портила его лица.

Он спал целые сутки. Очнувшись, Гришка осматривался, не понимая, где он и что с ним. Слабость по всему телу передалась сознанию, он никак не мог вспомнить, как попал сюда. У плиты возилась какая-то женщина.

«Ё-моё, какая уродина, или снежный человек, или лешачиха. Ведь не советовали мне к староверам соваться, говорили, мол, они на пень молятся, и всякая чертовщина у них водится», – подумал он. Женщина, заметив, что Гришка очнулся, подошла к нему, неся в кружке какое-то пойло.

– Где я? – Спросил Гришка.

– На кордоне лесника, у меня значит. На вот, выпей, слабый ты очень.

– Значит ты лесник?

– Да, ты пей, это травы, тебе сейчас надо восстанавливать силы, много крови из тебя вышло. И где это тебя подстрелили?

– На самострел напоролся,– вспомнил Гришка.

– Не повезло, значит. Сейчас я тебя кормить буду бульоном из глухаря.

Поев, Гришка снова уснул. Проснувшись, он чувствовал себя намного лучше. Лешачиха, как он назвал про себя женщину-лесника, накормив его, предложила сменить повязку. Он только сейчас обнаружил, что лежит совершенно голый.

Сменив повязку, Лешачиха мокрым полотенцем смыла выступившую кровь и обтёрла его всего. Она не стеснялась его наготы, трогая руками самые интимные части его тела. «Животное», – подумал тот.

Больше недели Лешачиха не давала вставать Гришке с постели, даже хотела помогать ему оправляться в посудину, но тот воспротивился. Лешачихе нравилось ухаживать за раненым, его болезнь давала ей право распоряжаться им, как своей собственностью.

Гришка уже чувствовал себя почти здоровым, рана зарубцевалась, а она всё обходилась с ним, как с тяжелобольным. Меняла повязку, помогала повернуться, протирала его тело мокрым полотенцем. А ещё взяла в привычку лежать у него в ногах. Иногда он просыпался от тяжести обнимавшей его, как ребёнка, руки Лешачихи.

Восстанавливались силы, Лешачиха старалась накормить Гришку самым вкусным, что могла достать в тайге. Она умудрилась за день обернуться до деревни староверов и принесла банку сметаны, масло, мёд, домашнюю колбасу. Поила его с ложки рыбьим жиром.

«Как сыр в масле. Нет, не зря она так старается», – думал Гришка. Однажды ночью он в темноте и спросонок, нащупав рядом женское тело, опустошился в него.

Утром Лешачиха носилась по дому как на крыльях, настряпала для Гришки блинчиков с мёдом и старалась предупредить любое его желание. Она с любовью и нежностью смотрела на него, а Гришка в душе смеялся над её глупыми и неумелыми попытками понравиться ему.

С той ночи так и повелось: сделав своё дело, Гришка отворачивался от Лешачихи, а та лежала у него в ногах, переполненная любовью, поглаживая их и целуя. Когда Гришке это надоедало, он спихивал её ногой на пол.

Окреп Гришка, поправился, надоело лежать в избушке. Он стал ходить на лыжах проверять капканы Лешачихи. Та совсем забросила охоту, и Гришка решил выправить это дело. Соболя было много, и шёл он в капканы охотно. Пушнины всё прибавлялось, Гришка был доволен, он говорил Лешачихе, что весной сдаст пушнину. А потом поедет за границу на море, «где золотые пляжи и женщины красивы, как цветы».

Лешачиха слушала его с обожанием и наслаждалась каждой их совместной минутой. Она хотела только одного и с надеждой ждала этого. И вот она почувствовала и поняла, что в ней зародилась новая жизнь. Поняв это, она сразу изменилась. Гришка стал ей безразличен и даже противен. Она смотрела на него с брезгливостью, как когда-то он на неё. К себе она его больше не подпускала и спихивала ногой с постели, если он приходил к ней.

В тайгу пришла новая весна. Снег растаял, переполнившиеся ручьи в свою очередь подняли воду в таёжных речках, а те ринулись, неся муть и таёжный мусор в Ангару. Поднимавшаяся вода с треском ломала ледяной панцирь. Могучая таёжная красавица понесла его осколки к Енисею. В это время Лешачиха провожала Гришку. Тот уходил к своей мечте, «золотым пляжам и женщинам – цветам». Они оба расстались друг с другом без сожаления, кажется, впервые Гришка отдал женщине то чего та хотела, взамен получив всю пушнину.

Лешачиха стояла около ручья, прижав руку к животу, и смотрела на просыпающуюся вновь природу. Вылезшая из берлоги после спячки медведица Курва с двумя медвежатами лакомилась по ручью сочной черемшой. Она учуяла знакомый запах ненавистной самки, но он был другим. Теперь это был запах самки, ждущей детёныша. Курва беззлобно хрюкнула своим медвежатам и повела их вниз по ручью.

Николай Глебов — Колокольчик в тайге читать онлайн

Колокольчик в тайге

КОЛОКОЛЬЧИК В ТАЙГЕ

© Челябинское областное государственное издательство, 1949 г.

Старый лесообъездчик Кузьма Миронович Черкасов, или, как его звали колхозники, Мироныч, в начале июля отправился верхом в свой обычный объезд.

Ехал он просекой. Пригретый полуденными лучами солнца, старик дремал. Над лошадью кружились назойливые пауты и комары. Жара не спадала. Мироныч мерно покачивался в седле, изредка бросая взгляд на окружающую местность.

«Скоро, однако, перевал», — подумал он и, подстегнув коня, поехал быстрее.

Его плотная фигура замелькала в частом осиннике. Проехав густой пихтач, лесник поднялся на перевал. С его вершины виднелись затянутые легкой дымкой тумана горы Миньяра. Внизу лентой извивалась река. Дальше шла чернь, необъятные леса, таежная глухомань Южного Урала.

«Сходить надо попромышлять: может, козел или зайчишка набежит». — Закинув ружье за спину, лесник стал спускаться вниз. Засаду он устроил на опушке леса. Впереди лежала гладкая елань[1], покрытая розовым мытником и яркими огоньками пестроцвета. Мироныч ждал, терпеливо прислушиваясь к шорохам леса.

Солнце клонилось к закату. Лесник уже хотел выйти из засады, как вдруг его внимание привлек маленький, рыжеватый зверек, который вышел из высокой травы и, раскачиваясь на слабых ногах, направился прямо на Мироныча. Это был дикий козленок, мать которого, очевидно, погибла. Раздумывать было некогда. Мироныч, точно медведь, вывалился из сосняка на поляну. Козленок неуклюже запрыгал в обратную сторону и скрылся в траве. Лесник остановился. «Ишь ты, какой хитрый, спрятался, поди, думает: поищи-ка, Мироныч, меня. Нет, ты меня, брат, не проведешь», — и, подперев бока, он что есть силы крикнул: «Эй!». Испуганный козленок подпрыгнул вверх и вновь заковылял к опушке леса. В два-три прыжка Мироныч настиг добычу и, схватив дрожавшего от страха козленка, прижал его к груди.

— Да не брыкайся ты, глупыш! Все равно не вырвешься! Ведь съедят тебя волки в лесу, — поглаживая его рыжую, блестящую шкурку, ласково заговорил лесник. — Вот привезу тебя домой и живи. Играй с моими внуками. Ребятишки будут рады.

Связав ноги козленка тонким ремешком, Мироныч поднялся с ним на перевал и, оседлав лошадь, тронулся в обратный путь. Домой он приехал в сумерки, постучал в окно и громко сказал:

— Кто первый выйдет, тому и находка.

На крыльцо стремглав выскочили мальчик и девочка.

— Я первый, — протягивая руки к козленку, крикнул десятилетний Степанко.

— Нет, я, — теребила деда внучка Ксюша.

— Дарю обоим, — старик развязал ремешки, которыми были спутаны ноги козленка, и передал его детям.

— Несите в избу.

— Бабушка, посмотри, что дедушка поймал! — радостный Степанко опустил козленка на пол. Тот торопливо заковылял под лавку и прижался в угол.

— Да на что ты его привез? — притворно сердито проворчала бабушка.

Мироныч усмехнулся.

— Тебе, Петровна, поиграть.

— Ему все смех, — обиделась на шутку жена лесника. Но, увидев радостные лица ребят, тотчас смягчилась.

— Поди, козленок голодный, Ксюша, — обратилась она к внучке. — Принеси-ка из сенок молоко: надо его покормить.

Блюдце с молоком поставили на пол.

— Вытаскивай его, Степанко. — Козленок упирался и к молоку не шел. Девочка ткнула мордочку зверенка в блюдце. Облизывая губы, пленник не спускал с людей настороженных глаз.

— Дедушка, а дедушка, почему у него курдючок беленький? — спросила Ксюша старика.

— А чтоб охотникам стрелять было ловчее, — усмехнулся Мироныч.

— Степа, посмотри-ка, мордочка у него, как у ягненка, а ушки, точно у зайца. Какой хорошенький! — тараторила девочка. — Я ему кошомку подстелю, чтобы спать мягче было.

— Нужна ему твоя кошомка, — важно ответил Степанко, — лучше травы свежей нарвать. Это ведь не котенок.

Козленок постепенно привыкал к новой обстановке и к ребятам. Спал он во дворе вместе с лохматой собакой по кличке Колобок, которого первые дни боялся больше всех. Днем дети выпускали его за ограду и, спрятавшись в высокой траве, следили за своим новым другом. Потеряв из виду детей, козленок вытягивал шею и беспокойно вертел головой, затем высоко подпрыгивал над травой и, заметив девочку, стрелой мчался к ней.

— Вася, Васенька, — слышалось с другой стороны. Вновь прыжок, и козленок бежал к Степанку.

За три месяца козленок окреп и вырос. К Миронычу он относился доверчиво и был очень дружен с ребятами.

Однажды, гуляя по лесу, дети потеряли Ваську из виду. Долго звали они его, искали в кустах, но козленок не показывался.

— Неужели, сбежал? — с тревогой проговорил Степанко.

— А может, он уже дома? — высказала предположение Ксюша.

— Как же, дожидайся, он ведь не домашний козел, а дикий.

— Ну, что из этого, — вступилась за своего друга девочка. — Ведь он уже привык к нам.

— Привык-то привык, а может и удрать.

Опустив головы, ребята направились к дому.

Вдруг до их слуха донесся лай, и вскоре на полянку выбежал козленок, вокруг которого, радостно визжа, прыгала собака.

— Ну, вот, — вздохнула с облегчением Ксюша, — а ты говоришь — удрал. Он просто заигрался с Колобком. Вася, Васенька, — позвала она козла. Тот, мотнув головой, боднул собачонку и побежал навстречу своим друзьям.

…Наступил сентябрь. Кузьма Миронович отвез ребят в соседнее село в школу. Накануне отъезда Степанко, пошептавшись с сестрой, заявил деду:

— Ваську берегите до нашего приезда.

— А еще какой наказ будет? — улыбнулся дед. Степанко переглянулся с Ксюшей.

— Дедушка, мы просим тебя, чтобы он не потерялся, привяжи ему на шею колокольчик. У тебя есть колокольчик, мы видели его в сундуке.

— Вот пострелята! Да как вы его углядели?

— Пожалуйста, дедушка, разреши, — Ксюша обняла старика за шею.

— Тот колокольчик у меня заветный, — покачал головой Мироныч, — валдайский, с малиновым звоном. Давно храню я его. Сорок лет тому назад служил я у челябинского купца Степанова в ямщиках. Развозил товары и приказчиков по ярмаркам. Когда в лютую стужу сидел на облучке, одна была отрада — малиновый звон колокольчика. Плохо жилось в то время нашему брату, ямщику, — дед задумался. — Ну, ладно, — тряхнул он головой, — так и быть, привязывайте. — Старик закряхтел и, поднявшись с лавки, шагнул к сундучку.

Читать дальше

Сверхъестественное: Случай в тайге



Предисловие о любви к родине

Григорий Федорович Коновалов родился в 1905 году в селе Тамир Троицкосавского уезда. Окончил Тамирскую церковно-приходскую 4-летнюю школу. Семья Коноваловых была зажиточной, держала много скота. За Батхолихой находилась заимка, где старшие дети проводили все время, ухаживая за животными. Так и жили в лесу, в село спускались за чем-то необходимым. Григорий был самым старшим в семье. Мать их, Улита Романовна, в девичестве Таракановская, была верующей женщиной. Потеряв двух средних сыновей во время сталинских репрессий, как могла, поддерживала старшего сына. Сама  выросшая в тайге  привила детям любовь к родной природе. Григорий в голодные 20-е годы стал часто пропадать в тайге. Заимка уже им не принадлежала, поля отошли к колхозу, и им осталась только тайга-матушка.


Григорий Федорович с матерью Улитой Романовной. Село Тамир, 1950-е годы

Неведомый хранитель

Григорий, будучи еще неженатым парнем, в студеную зимнюю пору ушел за шишкой-паданкой в тайгу. Что-то добыл и решил заночевать в охотничьей избушке. Наготовил дров, а ночь длинная, спичек не осталось, но он успел затопить очаг. Сидит Григорий в избушке, очаг топится, стало его клонить в сон. Знает он, что спать нельзя, один-одинешенек в тайге, мороз такой, что погаснет очаг, заберется холод и можно не проснуться. Сидел так, и вдруг упала голова, наклонился Григорий к печке и заснул. Вдруг открылась дверь, зашел мужик и толкнул Григория в плечо: «Проснись!». Подскочил он, смотрит, в очаге остался один уголек. Стал раздувать и загорелся огонь. Смотрит по сторонам, никого нет в избушке, один он. Спас его неведомый хранитель заблудших путников и охотников.

На передовой

Григория Федоровича призвали на фронт в самом начале войны, он защищал Москву. Сестры называли его уважительно «братька». Пришел хромой с ранением в ногу, осколки выходили до самой старости. Многие фронтовики не могли рассказывать о войне, и Григорий молчал. Но с моей мамой он делился. «Посадят на танк, в руках саперная лопатка, и скажут, оружие добудете в бою». Мама говорила: «Братька был там, на Волоколамском шоссе». Знал он и лично видел генерала Панфилова и политрука Клочкова. «После боя ходил долго, живых искал. Никого нет, все убитые лежат. Видит, немец мертвый сидит, прислонился к стенке в окопе. А у братьки топор, он и рубанул топором по черепу. Все окопы обошел. Вдруг из окопа голос. Вылез мужик. И говорит братьке: «Я не могу больше, выстрели в меня. Все убитые, а я даже не раненый». Мужик высунул руку из окопа, и братька выстрелил в него. Сказал: «Ты меня не видел, а я тебя». И разошлись.

А потом братька на коне возил на передовую солдатскую кашу. И однажды  надо было везти, а он прилег за поваленное дерево, и стало ему вдруг тяжело. Закричали: «Коновалов, вези обед!».  А он притаился, сделал вид, что спит. Его и не нашли. Поехал другой боец, и сразу прямое попадание в телегу».


Григорий Федорович Коновалов – участник битвы за Москву

И еще было так: «Сидели в избе, братька сидел около печки. Заходит земляк, шарагольский учитель, и говорит братьке, ты занял моё место, уйди. Братька пересел за печку, и вдруг прилетел снаряд. У дома оторвало угол, и нет этого учителя, а братька живой остался». Вечная им память, святое воинство.

Послевоенное лихолетье

После войны Григорий Федорович работал возчиком в колхозе «Родина» за Перешейком, пенсию по инвалидности так и не получил. С женой Прасковьей вырастили шестерых детей. Прасковья во время войны стряпала хлеб для колхоза. Когда подросли дети, стала еще работать в школе истопником, за это немного, но все же платили, а колхозники не получали зарплату совсем. За работу им на трудодни давали пшеницу. Они сами мололи на мельнице муку. Это были самые радостные дни, когда привозили с мельницы мешки с мукой, высыпали в амбар в лари, потом высевали и стряпали хлеб в русской печке.

Тайга спасала в тяжелые годы людей, давала пропитание, обогревала и была вторым домом для многих поколений жителей села Тамир. И об этом мой рассказ.

Григорий Федорович ходил на охоту. Однажды весной, взяв ружьишко и пса Бобика, отправился Григорий на Москаль. Дети и жена Прасковья ждали его возвращения и никак не могли уснуть. Григорий бродил весь день по тайге, но ему так и не удалось подстрелить зверя. Уставший, он решил заночевать в охотничьей избушке. Верный Бобик не отставал от хозяина и забежал с ним в юрту. Охотники всегда оставляли в избушках-«юртах» спички и какой-нибудь скромный провиант для заблудшего добытчика. Стемнело, Григорий начал растапливать очаг. Огонь никак не хотел разгораться. Вдруг открылась дверь,  и голос говорит: «уходи». Григорий подумал – привиделось и послышалось. Растапливает очаг дальше. Снова открылась дверь сама по себе,  и голос говорит: «уходи». Посмотрел вокруг Григорий, в избушке темно, нет никого, он и говорит: «Я куда пойду? Не буду уходить!». А очаг все не разгорается. Бобик прижался к ногам хозяина и дрожит. На третий раз открылась дверь, и в проеме висит веревка с петлей. Бобик залаял и стремглав выбежал из избушки. Григорий взял ружье и скорее пошагал вслед за Бобиком.

Прасковья ждала мужа, ребятишки лежали молча и ждали отца. Вдруг залаял в ограде Бобик. Все домочадцы вышли на улицу. Прасковья говорит: «Бобик один прибежал, что-то случилось». Под утро взволнованный пришел Григорий домой. Жена и дети окружили отца и стали спрашивать о том, что случилось, почему верный Бобик прибежал один. Григорий молча сидел за столом, его трясло. Прошло какое-то время, и он рассказал о случившемся. Думал свою думу Григорий, как найти добычу в тайге. Не попросил у хозяина тайги разрешения. После этого случая Григорий всегда говорил своим детям: «Зашли в лес, скажите «здравствуйте», вы зашли в чужой дом, вы в гостях. Попросите разрешения зайти и положите под куст что есть — может, кусочек хлеба, может, сахар».

Григорий с Прасковьей дожили до глубокой старости, брали от природы только то, чтобы прожить. Всю жизнь помнили о тех случаях в тамирской тайге. И сейчас есть такие люди, которые не отделяют себя от природы, живут с ней в гармонии и оберегают те немногие заповедные места, которые, к счастью, ещё остались в их родном Тамире.

Анна Коновалова

Если у вас есть реальные истории, присылайте их нам на электронную почту [email protected] с пометкой «Сверхъестественное».

Фото автора 

 

 


«Сибирский Робинзон» прожил в тайге 13 лет, скрываясь от расстрела

Иван Лепа рассказал автору «Немтыря» Владимиру Топилину продолжение этой истории и подчеркнул, что в деревне не осуждали отшельника, наоборот, считали его поступок правильнымФото: Мария ЛЕНЦ

…Небольшую деревеньку Каменно-Горновка в Красноярском крае сейчас постепенно занимают дачники. Сто километров от Красноярска уже не расстояние. А вплоть до начала Великой Отечественной войны это были глухие места с латышскими хуторами. И происходило здесь ровно то, что и в больших городах и селах: гражданская война, репрессии, коллективизация, постоянный приток ссыльных и раскулаченных. Спасение от преследования было только одно – тайга. В 1937 году здесь случилась история, ставшая сюжетом для книги известного сибирского писателя Владимира Топилина. Житель Каменно-Горновки, спасаясь от НКВД, ушел в тайгу. Он провел в одиночестве много лет, разучился говорить, за что его прозвали немтырем (немым). Повесть «Немтырь» вышла в 2015 году. Поскольку речь идет о латышской семье, ее с особым интересом и пристрастием прочитали местные латыши. Сразу же нашлись очевидцы этой удивительной истории. Мы встретились с ними, отправившись в Каменно-Горновку; узнали, как сплелись правда и вымысел, и как сложилась жизнь реального человека.

Как появился «Немтырь»

Все книги Владимира Топилина созданы на основе реальных событий. На старенькой «Оке» инвалид-колясочник забирался в самые глухие деревушки, и разговаривал со старожилами. Так появился и «Немтырь»: сюжет подсказал бывший милиционер Валерий Тучнолобов, который в 1950-1951 году расследовал дело о таежном робинзоне.

Этот дом из сибирской лиственницы стоял на хуторе в нескольких километрах от деревни Каменно-Горновка и принадлежал латышской семье Плостниек.Фото: Мария ЛЕНЦ

Повесть начинается с того, что в 1937 году главный герой, 18-летний Янис Веред (так назвал автор повести своего героя), пошел в тайгу готовить зимовье к охотничьему сезону, повредил ногу и почти две недели пролежал в избушке без движения. Однако ни отец, ни братья на выручку не пришли. Когда Янис вернулся домой, он узнал, что отец и братья арестованы. Его тоже долго ждали, но подумали, что утонул или попал медведю в лапы. Мать и сестра снаряжают его обратно в тайгу, где он проведет 18 лет в полном одиночестве, и разучится говорить. Топилин, — таежник и охотник, — в мельчайших подробностях описывает быт своего героя: как он охотится, как сажает первый огород, как разводит костер, и хранит продукты, как спасается от медведя, как ведет учет времени. Повесть заканчивается тем, что Янис возвращается в родную деревню. Что с ним случилось дальше, милиционер Тучнолобов не знал, его перевели в другое место, и в Каменно-Горновке он больше не был…

Саша погиб, Мартын выжил

«- Уходить тебе надо, сынок, — обхватив его за плечи, шептала мать. – Немедля! Заберут и тебя, не вертаешься, а так хоть жив будешь.

— Куда же, мама?

— В тайгу. Откуда пришел. Там тебе жить надо, покуда все не уляжется.

— Когда все уляжется?

— Не знаю»*

Очевидцам тех арестов уже за 90 и, сказать по правде, если бы не повесть, то память о таежном робинзоне 30-х годов прошлого века ушла бы вместе с ними навсегда. Иван Александрович Лепа — один из тех, кто хорошо помнит эту удивительную и трагическую историю:

— Ушедшего в тайгу человека звали Мартын Плостниек, — рассказывает он. – Мартын дружил с моим отцом, они вместе на охоту ходили. Когда начались аресты, он решил спрятаться в тайге, и звал с собой отца «Саша, пойдем вместе». Отец отказался, сказал: «будь что будет!». Его забрали в декабре 1937 года, через два месяца расстреляли. Нас, детей, было четверо, мне, старшему, 12 лет, младшему годик. Мама больше не вышла замуж, растила нас одна, и часто говорила, лучше бы Саша в тайгу ушел.

Тогда в Каменно-Горновке арестовали 37 мужиков, домой никто не вернулся.

Мартын Плостниек прожил в тайге 13 лет, все это время к нему ходили в условленное место два его двоюродных брата. Один-два раза в год приносили патроны, семена, продукты. Однажды, когда на встречу никто не пришел (братья умерли), отшельник понял, что зиму он не переживет и вышел к людям. Родители его к тому времени уже умерли, в доме жили посторонние люди…

Отшельник стал пчеловодом и книгоманом

«- Как ты думаешь, почему они не идут? – в раздумье спросил он (у собаки – прим. Ред.) и вздрогнул от неприятного ощущения.

Внутри, в голове и к ушам от собственных слов пронеслись нервные болевые разряды. Так бывает, кода человек долго молчит. Отец советовал сынам:

— Будете в тайге одни – разговаривайте с собаками, иначе разучитесь говорить».

Одиночество не проходит бесследно, и вся дальнейшая жизнь таежного робинзона тому подтверждение. Он выбрал работу вдали от людей, на пасеке, мало с кем общался, все свободное время читал запоем. Однако Мартын был не одинок: после выхода к людям он женился на местной жительнице, Зельме.

— Обоим тогда было уже около 50 лет, — рассказывает Валентина Токмина, племянница Зельмы. — Мартын был очень хорошим пасечником, говорят, про него даже в местной газете писали. Сначала они жили в Каменно-Горновке, а потом переехали в районный центр, Уяр. Поселились по соседству с нами. Я к тому времени школу заканчивала, хорошо его помню. Он всегда был ухоженный, носил плащ и шляпу. Конечно, немтырем он не был, прекрасно говорил, и это неудивительно. Дядя Мартын был настоящий книгоман, читал каждую свободную минуту, собрал большую библиотеку, выписывал много журналов. По этому поводу они с тетей даже конфликтовали, потому что хозяйственные дела он не любил. И вообще каких-то теплых отношений у него ни с кем не было. Когда им с тетей было около 70 лет, они решили расстаться, чтобы не быть обузой друг другу. Тетя уехала к детям, у нее два сына. А у дяди Мартына детей не было, он отправился к какой-то племяннице в Латвию. И увез с собой свою библиотеку. Это было примерно в 1972-1973 году, связь с ним прервалась. По слухам, в Латвии он вскоре умер. Его жена, тетя Зельма, дожила до 1993 года. Ни фотографий, ни даже воспоминаний о нем почти не осталось. Он не любил общаться, про тайгу вообще не рассказывал. Я только знала, что он повредил руку в схватке с медведем.

О Мартыне помнит и старейшая жительница Каменно-Горновки Эмма Беильман (ей 91 год), которая работала вместе с ним на пасеке:

— В начале войны нас привезли в Сибирь с Поволжья, а в 1951 году я с мужем и детьми переехала в Каменно-Горновку и познакомилась с Мартыном, вместе работали шесть лет.

Помню, он рассказывал про свой огород, который устроил на небольшой полянке в тайге и про то, что все эти годы спал на медвежьих шкурах. Он был очень грамотный, про все знал, уважительный и спокойный человек.

Старейшая жительница Каменно-Горновки Эмма БеильманФото: Мария ЛЕНЦ

Сейчас вся деревня зачитывается повестью, рассказывающей о событиях и людях здешних мест. И хотя правда в ней перемешана с вымыслом, и, говорят, много в Сибири было таких отшельников, но именно он, Мартын Плостниек, став литературным героем, пусть и под другим именем останется в памяти людей…

ПОСТРОЧНО

Правда и вымысел

Пожалуй, одно из самых известных произведений об ушедшем в тайгу человеке, — повесть Валентина Распутина «Живи и помни». У главного героя, много раз раненного и контуженного, в 1945 году, перед самой Победой, страх победил долг, и он вместо возвращения из отпуска на фронт спрятался в тайге. У этого человека был реальный прототип: житель соседней с родной деревней Распутина деревни стал дезертиром, про него все знали, но арестовали лишь после окончания войны. Но сюжет повести – вымысел автора.

Образ Немтыря из книги. Художник: Глеб ПЕГАНОВ

В повести Владимира Топилина «Немтырь» у героя совсем другой мотив для бегства, он спасается от ареста. Сюжет основан на реальных событиях, но есть и существенные расхождения.

Правда и вымысел

ДОСЛОВНО

История «немтыря» при всей необычности – типична

Алесей Бабий, председатель красноярского общества «Мемориал»:

— История, рассказанная Владимиром Топилиным, при всей своей необычности в каком-то смысле типична. Кстати, автор достаточно точно передаёт обстоятельства того времени. Когда я читал «Немтыря», не нашёл там ошибок, обычных в художественных произведениях. Писатель точно и аккуратно обходится с историческими фактами.

Было немало людей, которые в 1937-38 гг. спасались, просто меняя место жительства. Бывало, вся семья переезжала в другой город. Известен реальный случай, когда человек почти год проездил в поездах (билеты были не именные). Или люди уходили в тайгу на некоторое время. Дело в том, что НКВД выполняло «план по валу» по приказу 00447 (так называемые лимиты), и гоняться за каким-то конкретным человеком им было некогда и незачем. Они просто арестовали вместо героя повести кого-то другого. Более того, «Немтырь» мог уже году в сороковом появиться в деревне и, скорее всего, это прошло бы незамеченным.

*Здесь и далее – отрывки из книги «Немтырь»

Таежные прибабахи (Завгорудько Валерий) — слушать аудиокнигу онлайн

00:00 / 10:33

Таёжные прибабахи_01

10:07

Таёжные прибабахи_02

10:08

Таёжные прибабахи_03

10:28

Таёжные прибабахи_04

10:03

Таёжные прибабахи_05

10:32

Таёжные прибабахи_06

10:03

Таёжные прибабахи_07

10:29

Таёжные прибабахи_08

10:02

Таёжные прибабахи_09

10:02

Таёжные прибабахи_10

10:27

Таёжные прибабахи_11

10:30

Таёжные прибабахи_12

11:07

Таёжные прибабахи_13

10:17

Таёжные прибабахи_14

10:34

Таёжные прибабахи_15

10:53

Таёжные прибабахи_16

10:06

Таёжные прибабахи_17

11:13

Таёжные прибабахи_18

11:05

Таёжные прибабахи_19

10:01

Таёжные прибабахи_20

11:08

Таёжные прибабахи_21

10:03

Таёжные прибабахи_22

10:06

Таёжные прибабахи_23

10:40

Таёжные прибабахи_24

10:11

Таёжные прибабахи_25

11:34

Таёжные прибабахи_26

10:12

Таёжные прибабахи_27

11:01

Таёжные прибабахи_28

10:11

Таёжные прибабахи_29

10:22

Таёжные прибабахи_30

07:09

Таёжные прибабахи_31

Георгий Чулков. Рассказ «Тайга»

Я прекрасно помню мою жизнь в тайге.

Бывало, иду я по долине, прислушиваясь к треску и шуршанью, которое доносится ко мне справа из болота, и не знаю, что это трещит там. Но мне все равно. Кругом просторно, и горы, которые протянулись на горизонте, не решаются приблизиться ко мне. Они отступают все дальше и дальше, а я с уважением смотрю на них, потому что за ними — тайга.

Моя собака, немного разбитая охотой, лениво плетется у моих ног, подражая походке якутов. Комары тучей толкутся надо мной. Я чувствую запах дымокура и среди дыма и тумана вижу перед собой стадо, слышу сочное чавканье и ощущаю молочный запах коров, смешанный с запахом тлеющего навоза. Я спешу подняться на холм, на котором стоит моя юрта. Я вхожу в нее, низко нагибаясь. Все по-старому, конечно: на нарах лежат медвежьи шкуры; в камельке стоит мой походный котел, который я вез всю эту долгую дорогу, все эти восемь тысяч верст; на полках стоят якутские турсуки. Я подвешиваю ружье к потолку, бросаю на землю убитых уток, развожу огонь в камельке… Потом я выхожу из юрты посмотреть небо. Венера горит. Наверху так все громко и ярко, а вокруг юрты расползлась густая, липкая, темная влага, и все будто раздавлено, точно огромный, огромный человек наступил нечаянно на бедную землю своей тяжелой пятой.

Но все-таки мне было хорошо тогда и я ничего не хотел кроме неба, тайги и моих мыслей. Потом наступила осень. Каждое утро я ждал снега; и я выходил на прогулку и всегда почему-то направлялся по дороге в город. Никто ко мне не приезжал, а я прислушивался к неподвижному воздуху, точно надеялся, что услышу наконец лошадиный топот.

Лес на горизонте сделался желтовато-серым, а когда заходило солнце, все горело красным пламенем. И тогда казалось, что кто-то развел огромный костер. Делалось жутко и дрожало сердце.

Вечера стали совсем холодные и враждебные: волы поправившиеся за лето, жались теперь друг к другу сбиваясь в кучи. Чадолюбивые коровы согревали своим дыханием телят. Иногда я уезжал в соседний наслег стрелять уток; иногда пешком уходил в березовую рощу и там бродил, собирал бруснику и грузди или по целым часам просиживал на каком-нибудь упавшем стволе, прислушиваясь к лесному шороху и шепоту моих мыслей.

Семнадцатого августа я вышел из юрты часов в пять вечера и пошел опять по дороге в город. Зачем я пошел по ней, решительно не знаю. Я прошел так верст семь и озяб, хотя на мне была заячья куртка. Я уже подумывал, не вернуться ли мне домой, как вдруг почудился топот. И тотчас я решил, что едет моя жена. Я гнал эту мысль прочь от себя, но в то же время был твердо в ней уверен. Я лег на землю и приник к ней ухом: четыре пары копыт стучали по дороге. Ехали ко мне навстречу и сейчас были не более как в полуверсте.

Прошло минут десять. Наконец, я увидал телегу. Вот и жена.

Мне странно видеть ее здесь в этой московской накидке и шляпке. Я освобождаю от вуали ее раскрасневшееся от волнения лицо и целую торопливо.

— Ты еще любишь меня? — говорит она неуверенно и не смотрит мне в глаза.

— Да, да, — бормочу я, беру руками ее голову и заглядываю в ее лицо, которое кажется мне подернутым какой-то непонятной пленкой.

Потом мы садимся в телегу и едем ко мне.

Жена объясняет дорогой, почему она задержалась в России.

— Да, да, конечно… — говорю я: — а вот и моя юрта.

Я помогаю якуту-ямщику внести вещи. Наконец, мы остаемся одни. Я спешу развести в камельке огонь.

Стоя посреди моего жилища, жена смущенно и брезгливо оглядывается вокруг и говорит:

— А здесь хорошо… Право хорошо… Воздух только тяжел немного.

— Ничего, — говорю я: — это от хотона. Прежние хозяева держали зимой скот вот здесь, рядом…

Через час мы вышли из юрты и стояли под открытым небом, прижавшись друг к другу, как бывало раньше.

Большой круглый месяц, какой обыкновенно рисуют на оперных декорациях, странно выделялся на темном, густом небе. Немного повыше виднелись две-три оранжевые полосы, тоже фантастические, сказочные. Вся широкогрудая земля придвинулась к небу, а холмы своими вершинами упирались в свинцовые облака. И как будто месяц не светил: было темно вокруг, и только кое-где лежали нелепые зеленовато-белые пятна. Где-то недалеко раздавалось однообразное влажное чавканье волов. А еще дальше выла собака. И выла она жалобно. Должно быть, ее истязал какой-нибудь пьяный якут. Все было нелепо, нехорошо, страшно… Все смешалось в моей душе: и вой собаки, и непонятные пятна, и голос женщины, которую я прежде любил. Мне казалось, что я начал делать что-то серьезное, важное, и вдруг подвернулось под руку что-то маленькое и ненужное, подвернулось, прилипло к пальцам…

И так, мы стали жить вместе. В юрте нашей сделалось чисто, уютно. Когда я возвращался с охоты, на камельке уже стоял котелок и в нем что-нибудь варилось. Жена стояла перед огнем, с засученными рукавами, раскрасневшаяся, хорошенькая… После обеда я ложился на нару, а она садилась рядом и читала вслух. А когда я садился писать, жена уходила за перегородку, снимала с гвоздя мандолину и начинала играть; и я чувствовал, что трепещущие, полупрозрачные, ароматные звуки струн волнуют меня. А ночи были ужасны. Раньше мы никогда не предавались ласкам с таким увлеченьем, как там, в юрте. Казалось, что мы нашли какой-та ключ к самому тайнику наслаждения, проникли в святое святых сладострастия. В этом разнообразии чувственных ощущений мне чудилось что-то преступное, и мне хотелось иногда, после жарких и длинных поцелуев, громко кричать, чтобы заглушить чей-то настойчивый шепот. И я не знаю, кто это шептал у меня над ухом. Испытывали ли вы когда-нибудь ужас вашего рокового одиночества, когда здесь, на постели, рядом с вами лежит женщина, еще не успевшая очнуться от объятий, еще горячая, лепечущая жалкие слова любви? Вот в одну из таких минут, когда сердце мое сжималось от страха перед непонятным, когда я чувствовал себя рабом всего, что меня окружает, — всего, что касается меня, — всего, что раздражает мой глаз, ухо, кожу, — вот в одну из таких минут в моем мозгу сверкнула новая мысль о жене. Я понял тогда, что между мной и ею та же пропасть, какая неизбежно и постоянно развернется между мной и солнцем, небом, деревом, книгой… Моя близость с женщиной, эти тесные объятия, чтения вслух, а прежде эта игра в товарища — разве все это не злая насмешка, разве под этими отношениями не скрывается черная, зияющая рана?

А раньше я любил жизнь, любил мир со всеми его непонятными красками, звуками и запахами. Я любил мир, потому что он красив и безумен. Что такое искусство? Это песнь узников, песнь о недоступном мире, в сердце которого мы никогда не можем проникнуть, потому что наша душа скована этим жалким мозгом.

Эта женщина мне казалась красивой и непонятной, как мир. И я полюбил ее. Я любил ее, как розу, как звезды, как шорох леса… Она была мне нужна, и она всегда была со мной. Мне не приходило в голову, что ее сердце бьется не в такт с моим, что в ее душе роятся ее собственные мысли, быть может, маленькие, но ее собственные. А главное, я еще не понимал, что никогда не прощу миру его недоступность. А теперь для меня ясно, что и мир и женщина очерчены заколдованным кругом. Мир обманывает меня постоянно. Каждое мгновенье он обольщает меня иллюзиями. Но ведь женщина — это тот же мир, это «плоть от плоти» его. Быть может, она обманывает меня так же, как это бездонное небо, как пьяный свет сладострастной луны… И я никогда не пойму ее… Разве роковая тайна, заключенная в женщине, не тяготеет надо мной постоянно, как тяготеет этот лживый, подлый, красивый мир?

Я бродил все время по окрестностям и смотрел на траву. Она уже равнодушная, сухая, мертвая.

Озера подернулись льдом, а снега все еще не было. Табуны с диким ржаньем носились то здесь, то там.

Три дня кони оставались без пойла. Все умирало. Я смотрел на засохший ирис на берегу озера, синего ото льда, ярко-синего. Наконец, выпал свет. Якуты на санях привозили к юртам большие льдины и приставляли их к окнам, подперев палками. Я запряг мою лошадь и мы с женой поехали на восток, в тайгу. На жене была оленья кухлянка. Щеки у ней разрумянились на морозе, и вся она, со своими глазами, сверкавшими из-под меха, казалась молодой, здоровой, красивой и грешной.

Вечерело. Шел легкий, мягкий, крупный снег.

Жена заговорила первой:

— Вот уже два месяца живу я здесь и все жду, когда ты станешь смотреть на меня теми же глазами, какими ты смотрел раньше. Скажи, ради Бога, что с тобой. Ведь я вся измучилась. Я не выдержу этой пытки, право…

Ее слова не вязались с пьяным блеском ее глаз и с этой грешной улыбкой.

Тогда я сказал:

— Ах, оставь, пожалуйста… Я такой же, как и раньше, и смотрю на тебя теми же глазами…

А сам между тем я думал другое.

Мы ехали по таежной дороге. По обеим сторонам чернела густая корявая заросль. И вдруг мне показалось, что жена чувствует тайну, как эта немая тайга. И женщина, и этот лес ближе к ней, чем я. Почему же они молчат?

Тогда я остановил лошадь и, приблизив свое лицо к ее непонятным глазам, задыхаясь от свинцовой мысли, пробормотал:

— Открой тайну, открой!

Она в ужасе отшатнулась от меня и пронзительно закричала:

— А… А… Домой, домой!

В это время откуда-то сверху упал сук и оцарапал до крови мне лицо. Я запомнил этот пронзительный крик, запомнил ощущение теплой крови, которая текла у меня по щеке.

На обратном пути мы ехали молча. Какая это была странная поездка! Я сейчас не могу понять, что это тогда было. Жена, очевидно, почувствовала, как и я, чем все это должно кончиться.

Кругом все было до того нелепо, лживо и страшно, что можно было с ума сойти. Да мы и обезумели тогда.

Наша якутская лошаденка испуганно поводила ушами и храпела. Снег скрипел, как живой. Черные, корявые, усатые пни двигались и изменяли свою форму. А с неба, в страхе и смятении, то и дело срывались звезды и падали вниз, оставляя на своем пути кровавый след, полный отчаяния. Тайга грозно хмурилась, но уже не в силах была бороться с надвигающимся ужасом. Раздавленная, распластанная она тяжело дышала, и ее мохнатая грудь вздымалась неровно и торопливо.

И вот, наконец, мы в юрте вдвоем. А это разве не ужасно? Вдвоем, запертые в этой землянке, стиснутые льдом, окруженные со всех сторон снежною равниной, а дальше черная, беспредельная, немая тайга… О, бегите, бегите! Бойтесь уединения вдвоем. Вы жили там, в миру, и все, что было вокруг вас, мешало вам сосредоточиться и сознать весь ужас вашего неведения. Вы не чувствовали тех крепких нитей, которыми кто-то привязал вас к этим краскам, звукам и запахам, которые всегда вам намекают на что-то и ничего в сущности не говорят. Вы ничего не знаете, ничего!

Но этого мало: рядом с вами живет существо, которое напоминает вам о мире. Ее присутствие постепенно отравляет ваше сердце. Вы невольно изучили ее всю, ее тело. Вы знаете ее глаза, ее волосы, губы, запах кожи, ее голос, ее мысли, — но души ее вы не узнаете никогда. Вы не так наивны, чтобы ее мысли принять за ее душу. Вы прекрасно понимаете, что мысли вы можете вырвать из ее мозга, но где вы найдете ее душу?

Вот она, моя жена, там, за перегородкой. Я слышу ее дыхание, знакомое дыхание любовницы.

— Поди сюда… — говорю я: — поди…

Она выходит полуодетая, закутанная в черное.

Я сажаю ее на колени и говорю:

— Видишь ли, я, кажется, болен. Я зол и несправедлив, прости меня.

— Ничего, — говорит она: — ничего. Но, знаешь, мне страшно.

— Не бойся, — говорю я: — я расскажу тебе все.

Тогда жена шепчет:

— Милый, дорогой, расскажи, расскажи…

И я начинаю:

— Ну, слушай… В пересыльной тюрьме я не раз заходил в камеру уголовных. Там, в назидание арестантам на видном месте, висела бумага в черной раме с десятью заповедями. Кто-то вырезал из текста отрицания, — и получилось: Убий! Укради! Прелюбы сотвори! И вот потом, в тайге, я все думал о преступнике, который так дерзко посягнул на священные заповеди. И мои мысли все двигались вперед в этом направлении и только один раз они были раздавлены чем-то большим и тяжелым. Случилось это вот как. Я — помнится — лежал в кустах тальника и смородины на берегу речонки. Было тихо, тепло и ярко. Рядом шмыгали хрупкие ящерицы и, шурша сухими листьями, пробегали полевые мыши. Я прислушивался к этой трепетной жизни, такой мимолетной и слепой. И вдруг я почувствовал чье-то дыхание и земля покачнулась и поплыла от меня прочь. Я вспомнил, как один человек умирал на моих глазах. Он полусидел на постели, задыхаясь, с лицом, искаженным страхом, и судорожно сжимал одеяло своими бледными пальцами… И я молился. Кому я молился? Я не знаю. Быть может, тайне, которая дрожала в глазах умирающего; быть может, светлой полосе на пороге комнаты; быть может, самой смерти с ее жадным зеленым глазом… Воспоминания об этой странной молитве и особенно о светлой полосе на пороге темной комнаты загромоздили путь моих мыслей. Но я хочу быть свободным и одиноким, как тот преступник. Понимаешь? Я презираю тайну. Я хочу ее презирать. Я задыхаюсь в этом ужасном лабиринте стволов и сучьев. Мир посмеялся надо мной, обманул… И ты тоже…

Тогда жена испуганно говорит:

— Что? Что ты сказал?

Я смотрю на нее в упор и повторяю:

— Ты обманула меня.

Злоба начинает меня душить и я не узнаю своего голоса. Он сделался глухим и шершавым. Я сам со страхом прислушиваюсь к своему голосу, и он мне кажется чужим, как будто кричит бес, который вошел в меня. А голос повторяет:

— Мир и ты обманули меня, но я сумею вам отомстить. Вы оба, лживые и лицемерные, красивые и бесстыдные, воздвигли стену между мной и сущностью. Я чувствую присутствие чего-то страшного в дыхании тайги и в твоем дыхании. И мне хочется на мгновенье остановить дыхание, биение твоего сердца, чтобы остаться наедине с тайной.

Тогда жена вырвалась из моих рук и, шатаясь, ушла за перегородку.

Было очень холодно. Целый день в воздухе ходил сердитый, сизый туман. Ночью все враждебно молчали. Я ездил в соседний улус. Выехал я поздно, и ночная суровость застала меня в дороге. Кругом обступала тайга и от нее у меня кружилась голова. Сани без подрезов то и дело раскатывались в стороны, ныряли со вздохом в ухабы, решительно поднимались вверх, снова мчались куда-то вниз, в овраг, на дно тайги, и опять летели кверху. Крутом были снег и черные стволы.

Нетронутый, чистый, нежный снег. Белое небо и белая земля. Мне казалось, будто у меня крылья и будто я и все вокруг меня несется в сумасшедшем вихре. А в сердце дрожало предчувствие свободы. Скорей бы, скорей!

На другой день я вернулся домой. И как только я переступил порог моей юрты, во мне проснулась жажда уединения. Мне страстно, до боли, захотелось быть одному. Одинокая мысль, которая навязчиво преследовала меня все время, всплыла на верх. Она была такой простой, ясной и необходимой, эта мысль: остаться наедине с тайной.

— Послушай, — пробормотал я жене: — уйди!

То, что я говорил, не имело смысла: уйти ей некуда было сейчас, но я все-таки повторял:

— Уйди, уйди!

Жена съежилась и, растерянно разведя руками, беззвучно подошла к наре и ничком легла на нее, зарывшись лицом в подушки.

Я взял ружье, отошел в другой угол. Потом дрогнула юрта и запахло порохом. А когда разошелся синий дым, я увидал, что жена лежит по-прежнему, не шевелясь, и только левая рука ее неестественно и трогательно скатилась с нары; маленькие ножонки были до ужаса беспомощны.

А на пороге дрожала светлая полоса…

Тогда я уронил ружье и подполз к наре. Ах, как это было страшно! Кто-то сзади подошел ко мне.

Откуда-то доносился глухой гул. Это двигалась на мою юрту лохматая тайга. И слышал я, как трещали сучья и хрипели стволы и страшная корявая масса ползла со всех сторон, чтобы раздавить меня.

Георгий Чулков.
Сборник «Кремнистый путь», 1904 г.
Пётр Кончаловский «Сибирь. Тайга.», 1902 г.

Работа с пользовательскими историями и задачами

Даже если вы не знакомы с гибкой разработкой, Taiga упрощает понимание и работу с пользовательскими историями и задачами.

Вы можете просматривать пользовательскую историю как определенную часть вашего продукта, описанную конечным пользователем. Работа с пользовательскими историями упрощает управление проектом, разбивая продукт на несколько частей. Заполненная пользовательская история означает, что новая часть вашего продукта была разработана и готова к доставке вашим клиентам.Сбор пользовательских историй в рамках вашего проекта приводит к созданию готового продукта в конце вашего проекта.

Сложные части продукта требуют более сложных пользовательских историй, которые, в свою очередь, можно разбить на конкретные задачи, которыми ваша команда может легко управлять.

пользовательских историй в вашем проекте можно объединить в спринты. Для получения дополнительной информации о спринтах вы можете перейти в раздел «Работа со спринтами».

Любая новая история пользователя начинается либо в BACKLOG, либо на диаграмме KANBAN:

Примечание. В вашем проекте могут быть доступны модули BACKLOG и KANBAN.

В Тайге также можно работать с Задачами. Тайга предоставляет специальный модуль для проблем, чтобы четко различать проблемы и истории пользователей. Проблемы обычно относятся к ошибкам, улучшениям или вопросам, связанным с вашим продуктом. Если проблема оказывается более сложной, ее можно повысить до пользовательской истории. Для получения подробной информации о проблемах, вы можете перейти к работе с проблемами.

После создания новой пользовательской истории вы можете получить доступ к ее странице сведений , где вы можете управлять и редактировать ее настройки, если это необходимо.Для получения дополнительной информации вы можете перейти к разделу «Как управлять историей пользователя».

Быстрый способ отредактировать начальные настройки пользовательской истории — открыть форму Edit user story — для этого в BACKLOG (для пользовательской истории, которая не добавляется в спринт) или на диаграмме KANBAN, позиция наведите указатель мыши на строку или карточку этой истории пользователя и щелкните.

Как управлять пользовательской историей

Для просмотра истории пользователя и управления им необходимо сначала получить доступ к странице сведений истории пользователя .Для этого, независимо от того, где отображается история пользователя, в BACKLOG, на диаграмме KANBAN, в списке пользовательских историй SPRINT, на TASKBOARD, на DASHBOARD или на TIMELINE щелкните тему этого пользователя История.

Страница сведений об истории пользователя

На странице сведений о пользователях вы можете:

  • Просмотр или редактирование темы, баллов, статуса, тегов, описания пользовательской истории, добавление / удаление отметок ТРЕБОВАНИЯ КЛИЕНТА или ТРЕБОВАНИЯ КОМАНДЫ
  • Голос «за» или «против» User Story
  • Заблокировать или разблокировать историю пользователя
  • Назначьте User Story конкретному пользователю Taiga
  • Добавить или удалить Watchers
  • Просмотр, добавление или удаление задач
  • Просмотр, добавление или удаление вложений
  • Посмотреть или добавить комментарии
  • Просмотр списка действий — все действия, предпринятые в пользовательской истории
  • Удалить историю пользователя
  • Переход к следующей или предыдущей истории пользователя, если она доступна
  • Опубликуйте пользовательскую историю в качестве концерта на Taiga Tribe
  • Синхронизация и управление историей пользователя, опубликованной в виде концерта на Taiga Tribe

Макет страницы сведений о пользователях

The User Story Подробная страница показывает:

  • слева, Панель Тайга , с основными модулями Тайга
  • посередине, основное содержимое страницы: тема пользовательской истории, сведения о пользователе, создавшем пользовательскую историю, и когда она была создана, описание, список тегов, список задач, список вложений. , вкладки Комментарии и Действия и Настраиваемые поля, если в текущем проекте есть
  • справа, боковая панель , где вы можете просматривать и управлять статусом пользовательской истории, управлять концертом, опубликованным на Taiga Tribe (если пользовательская история была опубликована как концерт), просматривать и управлять точками пользовательской истории, пользователь, которому назначена пользовательская история, наблюдатели за пользовательской историей, публикуют пользовательскую историю как концерт, а также просматривают и используют элементы управления для пользовательской истории, такие как блокирование, удаление или отметка пользовательской истории в качестве требования команды или клиента

Разоблачение мифов о

пользовательских историях | Блог Тайга

В одной из наших предыдущих публикаций в блоге мы внимательно рассмотрели, как Agile широко используется в различных отраслях, вопреки распространенному мнению, что Agile применяется только для деятельности, связанной с программным обеспечением.В этом исследовании мы также обнаружили некоторые болевые точки, одна из которых заключалась в сложности начала работы. Посмотрим правде в глаза, методология Agile отлично помогает вам производить продукты быстрее, но она имеет свой собственный набор жаргона, с которым новичкам иногда очень трудно справиться. Сегодня в этом посте мы сосредоточимся на нескольких таких терминах, в частности на пользовательской истории и пользовательских историях. Мы увидим, как их можно использовать для упрощения проектов и, конечно же, как настроить их в Тайге.

История пользователя

История пользователя — проще говоря, это способ определить функцию программного обеспечения с точки зрения конечного пользователя, обратите внимание на акцент.Например, пользовательская история может выглядеть так: «Как пользователь я хочу иметь возможность обновлять свой профиль с указанием возраста, профессии и социальных интересов, чтобы люди, посещающие страницу моего профиля, получали представление о моих интересах». Как правило, рекомендуется следовать этому шаблону:

Как , я хочу иметь возможность , чтобы .

Это даст разработчикам четкое представление о том, что им нужно разрабатывать и почему.

Иногда у этого подхода есть проблемы, люди склонны объединять слишком много или слишком мало информации в одну пользовательскую историю, но это будет автоматически отсортировано, когда команде исполнится один или два спринта. Другая проблема связана с зависимостью, пользовательские истории должны быть независимыми друг от друга, поэтому вы можете реализовывать их в любом порядке и при этом иметь возможность работать с этой функцией. Но в сценариях реального мира все зависит друг от друга, и поэтому возникает концепция эпических историй. Эпические истории можно рассматривать как набор связанных пользовательских историй.У нас есть очень подробная запись в блоге об эпических историях.

Очков пользовательской истории

Еще один аспект, связанный с пользовательскими историями, — это баллы пользовательских историй. Эти точки позволяют оценить размер задачи. Итак, чем сложнее / крупнее задачи (пользовательские истории), тем выше баллы. Когда вам исполнится 2–3 спринта, эти моменты играют решающую роль в оценке усилий по реализации пользовательской истории. Посмотрим, как —

Рассмотрим следующий сценарий:

Команда доставлена:

  • 3 пользовательских истории в первом спринте (всего 40 пользовательских историй)
  • 4 пользовательских истории в спринте 2 (общее количество пользовательских историй 45)
  • 3 пользовательских истории в третьем спринте (всего 32 балла)

Теперь давайте сделаем простую математику — вычислим среднее количество баллов, набранных пользователями за три спринта.Среднее значение — 39. Теперь предположим, что в 4-м спринте 4 пользовательских истории стоимостью 50 баллов. Можно ли его доделать? Что ж, по крайней мере, история команды говорит о том, что нет. Команде, вероятно, нужен еще один спринт!

Также обратите внимание, что среднее количество очков истории, которое мы вычислили выше, также называется скоростью команды.

Очков пользовательской истории и человеко-часов

Было много предположений о том, что лучше всего оценивать задачи — баллы пользовательских историй или человеко-часы. Исторически сложилось так, что человеко-часы были инструментом, предпочитаемым менеджерами проектов для оценки усилий — это просто, общее время, которое, по вашему мнению, потребуется для завершения задачи.Но есть проблема: мы, люди, очень плохо оцениваем время. Отложите на мгновение проект в сторону и подумайте о том, когда вы в последний раз были в гостях у друзей. Когда они позвонили вам, чтобы узнать, когда вы свяжетесь с вами — смогли ли вы точно сказать, сколько времени вам потребуется, или ваш ответ был обычным «5 минут». Вы можете подумать, что я угадал время правильно, но застрял в пробке — это не в моей власти, как мне узнать, есть ли впереди движение.

Точно то же самое может произойти с вашими оценками для завершения вашей проектной задачи — характер разработки (особенно программного обеспечения) заключается в том, что вы разрабатываете 90% кода за половину расчетного времени и все равно превышаете оценку из-за отладки проблемы.Очки пользовательской истории придают еще одно измерение оценке задач. Вам просто нужно оценить сложность поставленной задачи с помощью пользовательских историй, а не усилий. Усилия автоматически рассчитываются на основе скорости команды!

Использование тайги

Надеюсь, вы получили довольно хорошее представление о пользовательских историях и пользовательских историях. Давайте теперь посмотрим, как их реализовать, используя вашу учетную запись Taiga.

Истории пользователей:

Чтобы добавить пользовательскую историю, вам нужно сначала создать проект с шаблоном Scrum .Затем вы можете перейти на страницу Backlog и нажать кнопку + Добавить новую пользовательскую историю , появится новая форма, заполнить детали, и истории будут добавлены. Все истории пользователей можно увидеть в разделе User story . Следующим шагом будет добавление пользовательской истории к спринту. Для этого выберите пользовательскую историю, щелкнув небольшой флажок спереди. Выше появится новая кнопка — Перейти к текущему спринту . Нажмите эту кнопку, чтобы добавить пользовательскую историю к текущему спринту.Хотите увидеть это в действии? Вот видео, подробно объясняющее шаги:

Очков пользовательской истории

При добавлении пользовательской истории вы, должно быть, обратили внимание на форму. Чуть ниже темы в форме находится раздел для добавления баллов пользовательской истории. Здесь у вас разные модули — дизайн, передняя и задняя. Просто добавьте оценочные очки истории для разных модулей, и все готово.

График в верхней части страницы невыполненных работ показывает скорость сжигания баллов пользовательской истории — вы можете легко отслеживать оптимальные баллы за спринт и реальные баллы за спринт.Обратите внимание, что для диаграммы используется 100 проектных точек в качестве эталона, вы можете изменить его в Admin >> Project >> Project Details >> Number of US points . Вы также можете добавить новые точки пользовательской истории в Admin >> Attributes >> Points >> Add New Point . Взгляните на действия пользовательских историй здесь:

Есть что добавить к этой истории? Дайте нам знать в комментариях ниже.Мы рады услышать от вас!

Пятидесятилетняя борьба одной русской семьи за выживание и свободу вероисповедания в сибирской глуши: Василий Песков, Мариан Шварц: 9780385472098: Amazon.com: Книги

Посланники старообрядческого толка — русская православная секта середины XVII века — семья Лыковых жила в сибирской тайге настолько удаленно от мира, что только в 1978 году, когда на них наткнулась группа геологов, стала их семьей. Самостоятельная изоляция, восходящая к ранним дням сталинизма, разрушена.К тому времени, когда московский журналист Песков познакомился в 1982 году во время первого из ежегодных визитов, в живых остались только 37-летняя Агафья и ее 81-летний отец Карп. Сыновья Карпа, 54-летний Савин и 38-летний Дмитрий, и его 44-летняя дочь Наталья умерли в 1981 году, его жена — в 1961 году. «Вторжения современности» — это удивительная, острая драма, которую Песков воссоздает с деликатностью и уважением.Мир подарков, который постучал в их двери, был желанной компанией, даже несмотря на то, что Карп и Агафья сопротивлялись попыткам вернуть их в материалистическое общество. Они с благодарностью принимали подарки, облегчающие их налоговую самоокупаемость, такие как козы, куры и подходящая обувь, но отказались от таких продуктов, как консервы: «Нам этого нельзя». Лыковы выразили благодарность, ответив взаимностью кедровыми орешками и картофелем. Когда Агафья едет к новообретенным родственникам с визитом на месяц, читатели приходят в недоумение со смешанными эмоциями, одновременно надеясь и опасаясь, что ее соблазнят удобства, которые она привнесла, такие как поездка на поезде, магазины, электричество.И мы еще больше разрываемся, когда она решает остаться одна в своей таежной крепости после смерти ее 87-летнего отца. Фотографии не просматривались PW. Права на экранизацию Жан-Жака Анно.
Copyright 1994 Reed Business Information, Inc.

Российский журналист Песков здесь расширяет свои репортажи «Комсомольской правды» о семье старообрядцев — членов секты фундаменталистов, отделившихся от Русской православной церкви в 17 веке, — которые в 1932 году перебрались в далекие сибирские леса, спасаясь от современного мира.Читателям, не знакомым с историей России, может быть трудно оценить эту книгу. Хотя вкратце объясняется Великий раскол в церкви, дополнительные сведения о старообрядцах были бы полезны. Последовательность проблематична, стиль может быть неудобным и повторяющимся, и было бы полезно использовать сноски для разъяснения русских слов, разбросанных по тексту. Тем не менее, история Лыковых запоминается и должна понравиться всем, кто интересуется выживанием в пустыне и жизнью, управляемой верой.Хотя «открытие» Лыковых вызвало международный интерес и поддержку, в 1991 году выжившая дочь Агафья все же решила остаться в тайге, а не принимать приглашения жить «в мире». Эта книга была бестселлером во Франции, а права на экранизацию были куплены Жаком Арно. Библиотеки с советскими / российскими коллекциями следует покупать, а публичные библиотеки следует учитывать.
— Донна Л. Коул, Лидс П.Л., Алабама.
Copyright 1994 Reed Business Information, Inc.

Из списка книг

Для россиян, которые следили за визитами журналиста Пескова к семье Лыковых с 1982 по 1991 год, а теперь и для американцев, «Затерянные в тайге» освещает как прошлое, так и не пройденный путь. В переполненных городах мы читаем о десятилетиях изоляции семьи в сибирской глуши. Окруженные бытовой техникой, мы посещаем дом, где, по крайней мере, изначально, спички не допускались. Отчужденные и скептически настроенные, мы восхищаемся силой религиозной веры семьи.Ибо Лыковы — это старообрядцы, чьи фундаменталистские предки русской православной церкви покинули Украину в тундре Сибири в ответ на Великий раскол XVII века; Семья переехала глубже в долину реки Абакан в 1930-х и 1940-х годах, поскольку межрелигиозные разногласия и тревожные контакты со светским обществом убедили патриарха Карпа Осиповича в том, что спасение можно найти только вдали от мира. Вновь обнаруженные геологами в 1978 году и представленные их соотечественникам репортажем Пескова, оставшиеся в последние годы жизни Лыков Карп и младшая дочь Агафья выстраивают свои хрупкие отношения с внешним миром с задумчивым достоинством.Шварц предлагает изящный перевод замечательной истории Пескова, в которой прославляется таежная дикая природа Лыковых, находящаяся под угрозой, а также сильная индивидуальность членов этой давно изолированной семьи. Мэри Кэрролл

от Kirkus Отзывы

Песков, корреспондент «Комсомольской правды», рассказывает историю российского религиозного диссидента, который в 1932 году увез свою жену в далекую сибирскую тайгу и оставался там, фактически замороженный во времени, до 1990-х годов.В 1978 году, пролетая над верховьями реки Абакан, группа геологов обнаружила что-то похожее на сад посреди дикой природы. Приземлившись, они обнаруживают не только сад, но и дорожки, дом и — похожий на видение из прошлого века — старика, одетого в заплатанную мешковину, говорящего на странном диалекте. Этот мужчина, Карп Лыков, и его семья являются членами фундаменталистской секты, называемой старообрядцами, которые настаивают на том, что им не разрешают « жить с миром ». Мужчины и женщины живут отдельно в этой крошечной примитивной колонии.Мы видим, как дочка Агафья ловко взбирается на сосны, чтобы сколотить отцу орехи; мы видим темный дом без освещения. Позже, по мере того, как Лыковы постепенно знакомятся с окружающим российским обществом, мы видим их первые реакции на лошадей, современные здания, поезда и боксерский поединок, который так ужасает Агафью, что она убегает от него. Возможно, наиболее увлекательным аспектом этой саги является староверовская система отсчета времени, которую они считают, как и люди до Петра Великого: по Псалтири и лунным фазам.Песков пишет, что, учитывая сопротивление современности среди религиозных фанатиков, а также трудности, с которыми Россия сталкивается с современностью и необъятностью страны, « нетрудно представить себе множество подобных убежищ … Тайга поглотила множество маленьких монастырей. , бедные хижины и надгробные кресты ». В конце своего живого и информативного отчета Песков задается вопросом, довольны ли Лыковы, пропустившие чистки, Вторую мировую и все последовавшие за этим встряски, своей жизнью в пустыня. « Я так думаю », — заключает он.- Авторские права © 1994, Kirkus Associates, LP. Все права защищены.

Истинная история таежной трагедии Владимира Чивилихина

Владимир Алексеевич Чивилихин Русский писатель. Лауреат Государственной премии СССР (1982). Член КПСС с 1952 года. Семья позже переехала в город Тайга. После школы поступил в Тайгинский Локомотивный техникум им. Чивилихина. Спустя короткое время он работал техническим мастером железной дороги в Node.Переехала в Чернигов на Украине к старшей сестре в конце Великой Отечественной войны. Сюда же переехала вся семья Чивилихиных. Это была первая встреча с молодым Чивилихиным П.Д. Барановский, легендарный исследователь русской архитектуры и реставратор мирового значения.

Барановский исследовал разрушенный после бомбежки храм, который оказался редким памятником домонгольского периода (Пятничная церковь начала XII века). Позже они встречаются в Москве и заводят друзей. В его чтении у молодого Чивилихина не было советских книг, среди них — «Житие» протоиерея Аввакума.Он стал благодарным читателем библиофильской жизни. В 1954 году окончил факультет журналистики МГУ. Распространение получил в столичной газете и разместил в общежитии на краю парка Кусково. изучил историю города, библиотекарь посоветовал ему прочитать «Сказку о полку Игореве». Этой книге посвящено много страниц, а в последней крупное произведение Чивилихина — в романе-эссе «Память», где он написал: «Не представляю, как сложилась бы моя жизнь, если бы не стремительно. познакомился с «Сказкой о полку Игореве.В 1957 г. опубликован документальный роман «Рабочая сила». С 1961 г. член Союза писателей.

Современникам посвящены повести «О Клавдии Ивановой» (1964 г.), «Свято-винчестер» (1965 г.), «Над Море »(1967),« Пестрый камень »(1969). Широко известны публицистические очерки« Месяц в Кедрограде »,« Какой шум русский лес? »,« Земля в беде »,« Яркое око Сибири »(о Байкал), «Шведские остановки».

Кристина Ривера Гарса «Синдром тайги»

ЕСЛИ ИЩЕТЕ работы, отражающие сейсмические сдвиги в эстетике и стилях мексиканской литературы в 21 веке, смело экспериментальные книги Кристины Риверы Гарса — это место для начала.Она начала публиковаться в середине 1980-х, и ее ранние произведения, состоящие из короткометражных художественных произведений и поэзии, привлекли к ней внимание и награды, но ее настоящее вторжение в литературный мир произошло с публикацией книги Nadie me verá llorar ( No One Will See Me Cry , 1999), возможно, одна из последних великих книг 20-го века в Латинской Америке. Лауреат Национальной книжной премии Хосе Рубена Ромеро, высшей национальной премии за неизданный роман, Nadie me verá llorar — смелое вторжение в жанр мексиканской исторической фантастики.

В то время, когда мексиканские писательницы смогли занять часть редакционного рынка с чрезвычайно успешными историческими романами (англоязычные читатели, вероятно, вспомнят блокбастер Лауры Эскивель Like Water for Chocolate , опубликованный в 1989 году), Rivera Гарса рассказал историю о женщине, помещенной в печально известную психиатрическую больницу Ла-Кастаньеда, и о фотографе, одержимом ею. Она сделала это через повествование, лишенное липкой сентиментальности — тем, чем должна была быть историческая литература, ориентированная на женщин, на литературных рынках 1990-х годов.Вместо этого ее проинформировали теории Мишеля Фуко и Жиля Делёза о безумии, а также феминистские теории связи между медикализацией и полом. Книга превратила Риверу Гарсу в широко читаемого и почитаемого писателя, а также в культовую фигуру в мексиканских литературных кругах.

К сожалению, английский перевод книги, опубликованный в 2003 году, не основывался на волнении, вызванном испанским оригиналом (мы можем только надеяться, что исправленный или новый перевод этой важнейшей книги будет переиздан теперь, когда Ривера Гарса стала больше нарицательное имя).Работа Риверы Гарса получила широкое признание на испанском языке и стала предметом научных исследований, но никаких других переводов на английский не было опубликовано до конца 2017 года, когда Feminist Press опубликовала рендеринг Сары Букер The Iliac Crest , экспериментального романа Риверы Гарсы 2002 года, посвященного культовому мексиканскому языку. писатель Ампаро Давила. Отходя от исторических сценариев своего первого романа, The Iliac Crest затем продемонстрировал еще один шаг в эволюции Риверы Гарсы, который приблизил ее к канону мексиканской литературы и к той территории, которую она в конечном итоге разработала, — к области гендерной экспериментальной фантастики. .

Работа Риверы Гарза, кажется, полностью переходит на английский язык, наконец, догоняя ее давние интеллектуальные отношения с Соединенными Штатами. Ривера Гарза родился в приграничном городе Матаморос, штат Тамаулипас, рядом с Браунсвиллом, штат Техас, и имеет докторскую степень по истории в Университете Хьюстона; ее диссертация стала отправной точкой как для Nadie me verá llorar , так и для исторической научно-популярной книги La Castañeda о самой печально известной психиатрической больнице Мексики.Проработав несколько лет в Калифорнийском университете в Сан-Диего, она теперь является профессором латиноамериканских исследований в Хьюстонском университете, где возглавила первую программу PhD по творческому письму на испанском языке — проекту, имеющему значительные культурные и политические разветвления. в нынешнем политическом и культурном климате. Она также является переводчиком на испанский язык книги Ванессы Плейс и Роберта Фиттермана «Заметки о концептуализмах », книги, у которой было много последователей среди молодых мексиканских поэтов, и, совсем недавно, книги Фреда Мотена и Стефано Харни « The Undercommons », которая близка к этой. к ее работе об общности и культуре, разработанной в Los muertos indóciles.Necroescrituras y desapropiación ( The Unquiet Dead. Necrowriting and Disappapseation , 2013), теоретическая книга, которая связывает концептуалистское письмо в Соединенных Штатах с коммунистическими теориями местного мыслителя Флориберто Диаса, работу Антуана Володина о постэкзотизме и работу Дэвида Марксона. Действительно, одна из причин, по которой Ривера Гарса имеет одну из наиболее интенсивных теоретических основ в мексиканской литературе сегодня, заключается в том, что ей удалось занять свое место в академии США как способ противостоять мексиканскому культурному консерватизму, в то время как ее место в мексиканской литературе прививает ей пороки академического дискурса США.

Из-за неровных сроков литературного перевода самая последняя книга Риверы Гарзы, которая стала доступна на английском языке, — это The Taiga Syndrome , опубликованная Дороти и переведенная Сюзанн Джилл Левин и Авива Кана, соответственно профессором и аспирантом. на кафедре испанского и португальского языков Калифорнийского университета в Санта-Барбаре. Первоначально опубликованный на испанском языке в 2012 году под названием El mal de la taiga , роман является наиболее радикальным (и кульминационным) произведением экспериментальной фантастики в средний период Риверы Гарсы, который начинается после публикации The Iliac Crest .Ее последняя работа решительно отошла от художественной литературы, и она работала в различных журналах, в частности, над гибридными эссе-повествованием-мемуарами, такими как ее Había mucha neblina o humo o no sé qué ( Там было много тумана). or Smoke or I Don’t Know What , 2013), неоднозначный взгляд на жизнь Хуана Рульфо и его работу на мексиканское государство, а также аналогичная книга о набегах марксистского писателя Хосе Ревуэльтаса на организацию рабочих хлопка в Тамаулипасе. Рульфо оказывает центральное влияние на Синдром тайги , особенно в том, как роман представляет собой неизбежное место, и роль, которую призрак играет в атмосфере книги, хотя Ривера Гарса явно отходит от регионалистских тонов, которые сделали Рульфо ключевой писатель 20 века. Синдром тайги. она претерпевает в каждом проекте.

Синдром тайги — это книга, яростно сопротивляющаяся референциальности, но не лишенная этого ощущения настоящего. Как она заявляла на разных площадках, ее эксперименты связаны с неуверенностью, которую она испытывает в отношении мейнстрима литературного письма (например, работа с жанром идет в этом направлении) и стремится к постоянному сотрудничеству с читателями.Она также постоянно подчеркивает важность гендера в современной литературе и часто заявляет, что ее работа направлена ​​на устранение неравенства, ограничивающего доступ женщин к литературным структурам. Даже в своих самых поэтических произведениях Ривера Гарса отвергает дилетантскую идею литературного письма как самостоятельной ценности и, скорее, считает, что каждая книга должна быть тесно связана с ее современностью. Общим для Риверы Гарзы является стремление сдуть литературное изнутри.Она часто цитирует Дэвида Марксона, чья работа раскрывает каждый элемент жанра романа в новых направлениях, а также малоизвестных фигур, таких как Дороти Портер, чей стихотворный роман «Маска обезьяны » является одним из самых смелых набегов в жанре нуар за последние 30 лет. лет и оказал прямое влияние на построение детектива Риверы Гарзы. Таким образом, ее работа связана с двумя понятиями современности: одно связано с прочтением радикальных ограничений литературного письма и литературной эстетики нашего времени, а другое — с пониманием влияния настоящего, широко определяемого, на материальность литературного письма и публикации. .

Издатель книги, Дороти, живет в Сент-Луисе, а ее редакторы, Даниэль Даттон и Мартин Райкер, участвуют в программе творческого письма в моем учреждении. Пресса издает две книги в год, каждую осень, написанных женщинами-писательницами, и в ней произошли значительные перевороты. Им можно приписать участие в открытии Нелл Зинк, одного из самых интригующих писателей современной американской литературы, а также в публикации цикла Рени Глэдман Равика, одного из самых смелых литературных произведений.Они также перевели уникальные книги таких писателей, как Натали Леже, Марианна Фриц и Мануэла Дрегер, и даже установили своего рода первую связь с мексиканской литературой, выпустив в прошлом году ценную коллекцию короткометражных произведений Леоноры Каррингтон, одного из ключевых сюрреалистов. писатели и художники 20 века, британка, большую часть жизни провела в Мексике. Таким образом, книга Риверы Гарзы попадает в каталог, который хорошо подходит для ее радикальных экспериментов, и не случайно такая пресса, как Дороти, опубликовала то, что вполне может быть одной из самых сложных и бесстрашных работ Риверы Гарзы.

Я слышал о развитии перевода Синдром Тайги , когда Левин и Кана поделились его частями на конференции мексиканцев, ежегодно проводимой в Калифорнийском университете в Санта-Барбаре. По их чтению можно было увидеть то, что ощутимо демонстрирует получившаяся книга: они с большой тщательностью и талантом перевели прозу, полную проблем и особенностей. Благодаря им англоязычные читатели имеют настолько близкий доступ к уникальному стилю Риверы Гарзы, насколько это может предоставить перевод. Левин — один из важнейших переводчиков испанской художественной литературы на английский язык, он работал с некоторыми из самых смелых писателей 20-го века: Гильермо Кабрера Инфанте, Хорхе Луис Борхес (чье издание Penguin она координирует), Северо Сардуй, Мануэль Пуиг (лучшую биографию которого она также написала), Адольфо Биой Касарес и многие другие.Она также является автором книги The Subversive Scribe , посвященной вопросам перевода латиноамериканской литературы. Авива Кана, ее сотрудник по переводу, является специалистом по современному чилийскому и аргентинскому нарративу, а также работает в области переводоведения, прикладной лингвистики и феминистской критики. То, что Левин и Кана работают над художественной литературой Южного конуса, на самом деле является здесь преимуществом, поскольку экспериментальный подход Риверы Гарса имеет более близких родственников в чилийской и аргентинской литературе, чем в мексиканской художественной литературе.Сотрудничество между такими уважаемыми, признанными переводчиками в этой области с одним из самых захватывающих новых голосов на испанском языке дает первоклассную английскую версию очень сложной книги.

Синдром тайги устроен так же, как классический нуар. Главный герой принимает дело, в котором ей поручено найти женщину, которая бросила мужа и ушла с другим мужчиной в тайгу. С этого момента книга разбивает ожидания. У книги нет фактического географического местоположения, и действие происходит таким образом, что неясно, что является настоящим, а что вымышленным в мире романа.Название ссылается на состояние, при котором кто-то хочет покинуть место, но не может этого сделать. Книжная тайга, негостеприимная география, поглощающая все видимое пространство, — это место меланхолии и навязчивой одержимости. В рецензии сложно отдать должное формальной и жанровой сложности этого произведения — пожалуй, лучшее слово для его описания — лиминал. Это книга, которая всегда находится в границах и краях всех своих элементов. Время фрагментарно, пространство присутствует и материально, но расплывчато, действие плавает между различными сферами реальности и сна, в то время как субъективность персонажей исчезает и переопределяется на протяжении всего повествования.Ривера Гарза имеет явную склонность к неоднозначному и неразрешенному; она в равной степени черпает из тумана и дымной атмосферы нуарного романа и мрачной, сверхъестественной атмосферы сказок, особенно тех, которые восходят к средневековью. Одна из сказок, упоминаемых в романе, — это Гензель и Гретель, которую рассказчик представляет не как историю, в которой двое детей сражаются с ведьмой, а скорее как дети, изгнанные и противостоящие даже своей собственной матери в контексте подпитываемой тьмой. голодом.История развивает историю еще дальше. «Но эти дети, эти пропавшие дети тайги, сами решили бежать». Тайна, с которой сталкивается детектив Риверы Гарзы, всегда окутана исконным страхом, ужасом, который не может быть объяснен даже самыми радикальными сказками.

Книга задумана как мультисенсорный опыт, и, возможно, единственная претензия, которую я испытываю к этому изданию, заключается в том, что в нем нет абстрактных меланхолических рисунков, которые иллюстратор Карлос Майкес внес в испанскую версию.Они не являются обязательными, но они создают дополнительное измерение атмосферы. В последней главе книги перечислен рекомендуемый саундтрек к книге. Эти песни включают в себя произведения Сайнхо Намчылака, певицы из Тувы, российской республики к северу от Монголии (и, очевидно, из месторасположения настоящей тайги), эмбиент-классика Aphex Twin «Rhubarb» и чрезвычайно эмоционального «Come Tenderness» Лизы Джеррард — все это которые значительно передают атмосферу романа. Это роман, который лучше всего демонстрирует собственный интерес Риверы Гарсы к промежуточной природе искусства, который она иным образом развивала в различных совместных проектах, включая либретто к камерной опере Хавьера Торреса Мальдонадо Viaje ( Путешествие ), или к тексту « De las maravillas escuchadas »(« О чудесном, что слышали »), написанном для сопровождения издания рисунков художника-графика Артемио Родригеса.

Тем не менее, самый важный сенсорный элемент в Синдром тайги — это сам язык. Ривера Гарза достигает этого тремя разными способами. Во-первых, роман написан во многих отрывках косвенного стиля, которые усиливают чувство неопределенности и неизвестности, смещая тему повествования как на коллективную субъективность, так и на какую-либо субъективность: «Пока мы говорили, он пил кофе и оглядывался вокруг. . Пока мы разговаривали, он опустил глаза и поместил маленькие кубики сахара в темную жидкость.Ложка. Круги. Иногда именно так выглядит нервозность ». Повествование Риверы Гарзы использует навязчивое повторение, неполные предложения и нестабильное «я» рассказчика, чтобы погрузить нас в аффекты и ощущения ее мира. Во-вторых, это явный скептицизм по поводу репрезентативных способностей языка. Книга часто деконструирует образы и идеи в значимые слова, из которых они состоят, выдавая за раз по одному знаку: «Женщина. Я действительно носил в голове несколько ее образов, например повторяющееся изображение леса, слово «хвойный», слово «северный».«Слово« тропинка ». Все вместе они составляли что-то вроде мантры или сентиментальных четок». Ключевым элементом стиля Риверы Гарзы является ее способность изменять значение собственных слов, придавать то, что структуралисты называли произвольностью знака. Наконец, Ривера Гарза часто растворяет повествование в чувственном — звуки, образы, вкусы и шумы, которые захватывают в своем описании и приостанавливают общее повествование для более подробного рассмотрения: «Я помню, что я спросил их, как если бы это было уместно: если бы у них было электричество.Я помню их ответ. Зажженная свеча. Что я чувствовал — это страх или просто общее состояние настороженности? Я помню, как спрашивал себя об этом ». Все эти элементы делают Риверу Гарзу одним из мастеров атмосферы в современном повествовании именно потому, что она вмешивается в наше восприятие рассказываемых ею миров. То же самое и в Verde Shanghai , где она раскрывает субъективность главного героя на двух персонажей (главного героя и альтер-эго), создавая конкурирующие чувственные миры, в то время как в Nadie me verá llorar мы можем воспринимать мир по-разному. , с точки зрения женщины, которую считают сумасшедшей, или одурманенным сознанием ее фотографа.

Представляя The Taiga Syndrome англоязычным читателям, Левин, Кана и Дороти выполняют редкую задачу — предоставить читателям один из самых захватывающих примеров литературного экспериментирования и радикализма в Мексике, в отличие от мейнстрима. политика перевода, которая способствует удобочитаемости, и то, что Ребекка Валковиц метко называет «прирожденным переводным» стилем. Кроме того, в соответствии с тем, что Дороти уделяет внимание писательницам-женщинам, они дают читателям дар писательницы, которая никогда не отказывалась открыто решать вопрос пола и литературы, и которая всегда яростно сопротивляется клише женского письма (особенно женщин из Глобального Юга), которому отдает предпочтение мировой литературный рынок.Читатели этой книги столкнутся с одним из самых ярких литературных голосов Латинской Америки и, я думаю, присоединятся к тем из нас, кто уже восхищается Риверой Гарса и с нетерпением ожидает ее теоретически богатых, эстетически смелых работ в английском переводе.

¤

Игнасио М. Санчес Прадо — профессор испанских и латиноамериканских исследований Вашингтонского университета в Сент-Луисе.


Синдром тайги от Кристины Риверы Гарза обзор — сказочный квест | Художественная литература

Неизвестный рассказчик отправляется в лес — субарктическая тайга из названия — единственный географический намек, который нам дают, — чтобы расследовать дело об исчезновении.Ее клиент просит ее найти его жену, которая ушла с другим мужчиной, но чьи сообщения, похоже, наводят на мысль, что она хочет, чтобы ее нашли. Фотография женщины с лесом на заднем плане напоминает рассказчику историю Гензеля и Гретель, и, хотя ее призывают рассматривать это расследование как « историю о любви », это сказки, которые у нее на уме как она следует за парой. Она нанимает переводчика, чтобы помочь, и они в конечном итоге общаются на «языке, который не был строго его или моим, третье пространство, второй общий язык».И снова нам остается представить себе остальное.

Показания очевидцев диковинны, но то, что рассказчик видит собственными глазами, еще более странно видит собственными глазами еще более странно. Разворачивающаяся история бросает вызов традиционному повествованию, и, чтобы предупредить нас о ее сюрреальности, повсюду используется косвенный способ. «Что мы спрашивали о них в каждом кемпинге, мимо которого мы проезжали в лесу», — начинается типичный абзац, — «Я бы написал в отчете, который к настоящему времени больше походил на личный дневник, чем на текст, который должен был собрать и предоставить точные данные. и объективная информация.Переводчики Сюзанна Джилл Левин и Авива Кана придерживаются этой техники, в которой более длинные самореференциальные замечания перемежаются с прерванными предложениями, чтобы держать нас в напряжении: «Когда я смотрела назад, мир казался непостижимым и вечным. Время.»

Путешествие по тайге — место, где бродят дикие дети и топчутся пьяные лесорубы с факелами — также знакомит нас с несколькими литературными традициями. Считающийся одним из величайших мексиканских авторов, пишущих сегодня, Ривера Гарса здесь переплетает напряжение с поэзией, создавая современную басню магического реализма, которая является одновременно ее собственной и опирается на ее предшественников.Нам говорят, что рассказ о Гензеле и Гретель, детях, потерянных в жестоком мире, был еще более жестоким в своей первоначальной устной версии; напоминание о том, что многое из того, что мы воспринимаем как свое культурное наследие, на самом деле является продуктом нашего коллективного воображения. Вот о чем литература для всех нас, как читателей, так и писателей; процесс постоянного пересказа, в котором оригинальность заключается не в сюжете, а в способах его переосмысления рассказчиками всего мира.

«Синдром тайги» Кристины Риверы Гарза в переводе Сюзанн Джилл Левин и Авива Кана издается издательством And Other Stories (10 фунтов стерлингов).Чтобы заказать копию, перейдите по адресу guardianbookshop.com или позвоните по телефону 020-3176 3837.

Ответить

Ваш адрес email не будет опубликован.